С. Воложин.

Комментарии к книге Бенуа.

Учитесь не верить

XXXVI (продолжение).

К. А. Коровин

"…все у нас были еще так далеки от требований чисто живописных красочных впечатлений, что публика мучительно ломала себе голову, добиваясь разгадать “дикие” намерения художника. “Кому нужна эта некрасивая барышня, стоящая среди березовых стволов, или эти три, ничего не выражающие, пестрые девицы, позирующие перед каким-то пастушком, и т. п.?” — с недоумением спрашивали себя посетители Передвижных выставок, пришедшие “поучиться жизни”…”.

Коровин. Осенью (Девушка в саду). 1891.

Коровин. Северная идиллия1. 1886.

Наученный на примере Серова, и вообще, зная, что идеостиль импрессионизма выражает радость от абы какой жизни, я сразу понимаю, что некрасивость девушки для того и выбрана художником, чтоб было это “абы какой”. Не намного сложнее и с пёстрыми девицами. Они достаточно приблизительно нарисованы, чтоб не было рассуждения об их красоте. А раз они вряд ли красивы (коль скоро не эта их ценность предъявлена нам), то они изрядно глупы, раз всё равно красуются перед кем-то. Следовательно, их способность научить нас жизни тоже в том, чтоб мы не слишком огорчались своим лишенством чего-то в жизни, а удовлетворялись бы уже хоть одним тем, что мы живём.

Когда-то художник удовлетворял купца тем, что рисовал, во что он одет, так, что была видна дороговизна материала, следовательно, воспевал его зажиточность. А теперь художник воспевает умение жить с удовольствием и лишенцев.

Бенуа не в силах постичь, что на уровне идеостиля это одно и то же, и потому первого художника ругает, а Коровина – хвалит.

За что?

За живописную, мол, ценность.

Так оная мне совершенно ясна во второй картине – взяты цветовые контрасты (то, что находится противоположно друг другу на цветовом круге):

В этом случае – красный и зелёный.

В случае с девушкой среди стволов – труднее. Но, если вспомнить, что при любом цветовом выборе для акцентов применяют белый и чёрный, то уберём их и посмотрим, что останется. Белый – ясен. А чёрный? Давайте за него станем считать всё, очень к нему приближающееся (темноту почвы, стволов и зелени деревьев). Что останется? Останется оранжевый – цвет тела в тенях и опавших листьев, зелёный – цвет ящика для них, видно, а также цвет не опавших листьев в свету и цвет бликов на стволах , чтоб набрать триаду в 12-частном цветовом круге, как требует наука (http://vpozitiv.com/sochetanie-cvetov-cvetovoj-krug-ittena/). – И какая это триада? – Приблизительно такая:

На картине близко всё расположено, например, тут:

Можно, думаю, считать, что я мысль Бенуа понял.

*

"…но красивыми в красочном отношении считались тогда разве только картины Семирадского, Харламова и К. Маковского, да в западном искусстве — Макарта, Бенжамен-Констана, словом, все несколько грубоватое творчество, соблазняющее толпу яркими и пестрыми созвучиями”.

Ну можно подобрать пёстрое.

Харламов.

К. Маковский. Дети, бегущие от грозы. 1872.

Семирадский. Занавес Львовской оперы. Аэндорская волшебница вызывает тень Самуила. 1900.

Макарт. Каролина Гомперц. 1870.

Вот так выражалась радость жизни у высших слоёв общества. Когда к такой же пестроте (но без гладкописи) прибегали лишенцы, сколько-то близкие высшему обществу (например, Делакруа, сын то ли одного, то ли другого министра иностранных дел), то Бенуа их очень хвалил.

*

"В сущности, изумительно декоративный, правильнее сказать, чисто живописный (ибо живописец и должен быть непременно декоратором: украсителем сцен — все назначение его в этом) талант Коровина”.

Про, в частности, "панно, украшавшие Северный отдел” Нижегородской художественно-промышленной выставки в 1896 году.

Коровин. Ловля рыбы на Мурманском море. 1896.

Коровин. Охота на моржей. 1894.

На обоих играется приглушённый контраст оранжевого и синего.

Ну, а раз так лаконично и подробно, плюс тема – такая суровая жизнь, то – по-прежнему выражено то, что и вообще выражает идеостиль импрессионизма: хороша абы какая жизнь.

В пику Бенуа я главным считаю не украшательство, а умение выразить… Вот только может ли быть, что раз за разом сознанию Коровина остаётся не до конца известно, что его заставляет взяться за выражение изображением.

Коровин. Белые медведи. 1896.

Коровин. Базар на пристани в Архангельске. 1896.

Собственно, тот же цветовой контраст. Я не побоюсь задать жуткий вопрос: как Коровину было не лень? Или не стыдно?.. Одно и то же ж!

Правда другой я говорит, что так красиво, что можно бесконечно балдеть перед нескончаемым числом подобных картин.

Но – именно балдеть.

*

"Коровин — удивительный, прирожденный стилист. То, что мерещилось Куинджи, то удалось Коровину. Не хуже японцев и вовсе не подражая японцам, с удивительным остроумием, с удивительным пониманием сокращает он средства выражения до минимума и тем самым достигает такой силы, такой определенности, каких не найти, пожалуй, и на Западе”.

Вот и видно, что не владел Бенуа понятием идеостиля. У Куинджи идеал был другой – иномирие, а не абы какая жизнь. Как можно их сравнивать?!.

Японцы же живут с землетрясениями и тайфунами. Не до жиру – быть бы живу. Отсюда: "Умение восхищаться сиюминутной красотой природы, как особенность национального характера японца” (Википедия). То же, собственно, что в Западной Европе с лишенцами, махнувшими рукой на надежду выбраться наверх, чтоб упиваться так, как остальные – салонным, академическим искусством. То же – и со слабохарактерными (в плане рационализма) лишенцами в России (успешные, в частности, на севере не живут, а живут там скорее убежавшие от конкуренции и от человеческих хищников, как, в общем, и японцы, закрывшиеся от мира до середины XIX века).

Японская живопись. XIX - начало XX века.

Почти такое же (сине-жёлтое) приглушённое решение, как и у Коровина для севера.

Коровин. Панно в павильоне Север. 1896.

XXXVII.

М. В. Нестеров

"…превратившего эффектный и энергичный шаблон своего учителя в нечто расслабленное, жидкое, истерическое {Впрочем, необходимо оговориться. Все эти черты могли бы и не составлять недостатков художника, если бы не техническая сторона, которая у Нестерова ещё гораздо слабее, нежели у Васнецова}”.

Во-первых, я забыл, что это за шаблон. Причём, я не уверен, что виноват я. Я так и не дождался анонсированного Бенуа перечисления живописных открытий, сделанных "художниками-искателями” (из главы о Ф. Васильеве, мои комментарии в 21-й интернет-части).

Я перечитываю Бенуа о Васнецове. Живописного новаторства не замечаю. Заподозрить, что ли, что имелась в виду речь – скажу по-своему – о Чём-то, о Неясном, о подсознательном по происхождению чего-то в “тексте”, во что, нарисованное, и не ткнёшь пальцем, и что фигурирует под именем (по Бенуа) "высшего”? Или ещё: "самое ценное, сложное и неуловимое, что кроется в русском народе” и глубина "русского религиозного миросозерцания”, совпавшая с модным "в начале 90-х годов мистицизмом, которое так кстати совпало с возрождением официальной религиозности”. (Об оппозиции этому возрождению, о Владимире Соловьёве и других Бенуа из-за цензуры писать не мог, а может, и не думал.)

В чём глубина именно русского миросозерцания? – От миросозерцания Запада она отличается "общественным началом”, патриархальностью "на началах любви, добра, братства”, мирской общиной как лучшей формой "общительности в тесных пределах”, а "государствовать не хочет” (http://www.vevivi.ru/best/Gosudarstvenno-tserkovnye-otnosheniya-v-otechestvennom-konservatizme-XIXnachale-XX-vekov-ref126308.html). В отличии по общинности, кстати, я усомнился из-за управленческих успехов (пока не наступило военное поражение) анархо-синдикалистов Парижской Коммуны в 1871-м и арагонцев в 1836-м году, тогда как в России махновцы, вольно или невольно, но опозорили анархизм. А ещё из отличий – нравственная сила, вера "в святую истину, терпение несокрушимое и полное смирение”, соборность не из-за властной силы, а в "совместном понимании правды… на основе… общей любви к… всем абсолютным ценностям”. И всё это является признаком "мессианской роли русского народа… и даже исключительности” (Там же). Коротко я это называю: тип идеала – благое для всех сверхбудущее (к чему были привержены, недоосознавая, Александр Иванов и Крамской). У Достоевского это царство Божие на земле даже имелось в виду (при Христе – в сердце), пусть и в сверхбудущем. Но не с материальным благом, а с духовным. Ибо не отсутствие зла должно быть, а свободное преодоление его: "в страдании зло сгорает” (Там же).

Всё это, приугасшее от революционной обстановки 60-х годов, к концу XIX века хаотически возродилось (экклезиологическое разномыслие) от полного падения народнических идей.

Но те и сами (как царство необходимости и причинности) изнутри себя породили реакцию на себя – свободу, "неоязычество художественной интеллигенции” (http://refdb.ru/look/1022307-pall.html), род ницшеанства. (Не та ли, хоть частично, мода на мистику, которую отметил Бенуа.)

Художники (и Бенуа тоже) вполне могли запутываться между мистикой христианской и мистикой ницшеанской (антихристианской).

Впрочем, техническую слабость Нестерова в околоцерковных вещах вижу даже я.

Нестеров. Моление о чаше. 1899 - 1900.

Эскиз росписи южной стены церкви во имя благоверного князя Александра Невского.

Бумага на картоне, графитный карандаш, гуашь, темпера, бронза.

Возразят: эскиз же. Но почему столько снастей применено? Старался, значит? А линия глаз не параллельна линии плеч. Не думать же, что Иисус склонил голову вправо, обращаясь к Богу… Пальцы, вроде сцепил, и пальцы левой руки тогда видны, но куда делся большой палец левой руки? Складкам синей накидки не веришь, что они складки – они условность. Но тогда зачем за спиной Иисуса неусловное деревце с плодами? Наконец, Иисусу б смотреть на это солнце-Бога, раз он Ему молится. Так не смотрит. Или это просто луна? А если она так расплывается контуром только в сильном тумане, то почему его совсем не чувствуется в остальной обстановке? Потом… Менгс вон (3-я интернет-часть) тоже изобразил молящего о чаше, так какое лицо страдающее, подходящее к случаю нарисовал. А Нестеров? – Этакую задумчивость философскую, будто не о казни речь, не для человека...

Впрочем, речь шла про "эффектный и энергичный шаблон”. – Вижу ли я его в этом эскизе? – Вижу. Теперь я его вспомнил. Обводка контура есть на шее, на руке, на затылке, на накидке, слабо чувствуется глубина пространства, нет объёмности лица. Мёртвость живого, характерная стилю модерн.

Но "расслабленное, жидкое, истерическое”… Не вижу.

Вот здесь, пожалуй, есть.

Нестеров. Троица ветхозаветная. 1897.

Как на поминках лица. А ведь пришли сообщить, что через год у Сарры будет ребёнок.

И "шаблон”. Лица обведены, складки – тоже. Отсутствует глубина и объём тел и лиц.

Ну ницшеанец, сам того не ведая, и всё.

*

"Однако эти его недостатки поражают только в его церковно-декоративных работах (как раз доставивших ему наибольший успех) и лишь отчасти заметны в тех прекрасных поэтичных картинках, в которых только он и высказался вполне, в которых только он и вылил все свое проникновенное умиление перед русской природой”.

Осмелюсь с Бенуа спорить.

Недостатки по идее в церковных работах поражать как раз не должны, потому что восприниматься верующими (а Бенуа вряд ли верующий) должны б как “почти в лоб” изображения, т.е. образы, того света. Тот же философский улёт Иисуса куда-то, не есть ли образ его божественной всё же сущности. Или все эти дематериализующие, потворствующие умопостиганию обводки контуров и отсутствие глубины и объёма… – Иной мир нарисован. Как в иконах.

Странный Бенуа.

А успех Нестерова как раз понятен – у верующих успех.

Дело в том, что сознание самого Бенуа относительно иномирия и ницшеанства не было осведомлено. А подсознание не всегда может пробиться в слова историка.

Теперь так. Если Бенуа пишет о чистых пейзажах Нестерова, то я таких, написанных до написания своей книги самим Бенуа, не нашёл.

*

"…рвется из этой действительности, весь отдан глубоким вопросам сверхчувственного и сверхъестественного порядка, вопросам религии и жизни в Боге. Жаль только, что этот одаренный истинно мистической натурой художник до такой степени спутан чем-то весьма похожим на честолюбие, до того погружен в чисто суетные интересы, что мистический идеал, живущий в его душе сильно, с каждым годом меркнет и теряется.

И эти поэтичные картины Нестерова не свободны от обычных его недостатков. Мятый, небрежный и местами даже неумелый рисунок фигур, дешевая подчеркнутость типов, подведенные, якобы экстатические глаза встречаются и в этих картинах и вредят общему впечатлению. Но все же эти произведения способны доставить большое наслаждение, навеять чудное, чисто русское настроение”.

Нестеров. Пустынник. 1888 - 1889.

Ну и в чём это "чисто русское настроение”? Что тут отмечено "общественным началом”? Где патриархальность "на началах любви, добра, братства”? Где мирская община?

Вот в жизни сам Нестеров женился против воли родительской. Но разве биографизм – это хорошо? Разве его можно привлекать к анализу? (Это я тяну к ницшеанству, которому пристало игнорировать принятое.)

С другой стороны, этот монах, сама его согбённая поза сосредоточенности и на очередном шаге, и – взглядом – где-то в бесконечной дали – уже есть образ приверженности к "абсолютным ценностям”, а пустота вокруг (даже не из-за того, что людей больше нет нигде, а и с деревьями – не очень) есть тоже образ игнорирования общественного начала. Тем более что и название подчёркивает – “Пустынник”.

Опять вспоминается парадоксальная оценка первохристианства:

"Недаром греко-римская языческая власть называла первохристиан безбожниками. Истинный Бог “освобождал человека от морализма…”” (Бибихин. Новый ренессанс. М., 1998. С. 207.

А освобождение от морализма – это ницшеанство.

Если видеть тут русскость, то, получается, видеть на фоне других народов, т.е. как исключительность, не на материальное нацеленную, как у остальных народов. И в том роль бедной природы в картине! Потому такая чахлая ёлочка на первом плане. Потому такая скромная плодоносица, как рябина – там же. Потому даже лужицы. В них отражается небо. А оно – серенькое, северное, скупое на солнечный свет, антитеза голубому небу тёплых стран, где сама природа приучает к достатку и земной нацеленности жизни. – Эти лапти, кстати… Иные монастыри богатством славятся, а этот, откуда монах, видно, наоборот, святостью. И, наконец, зеркальная гладь озера. Чего она образ? – Она образ несокрушимой нравственной силы. И если считать, что у каждого идеала – своя нравственность, то и у ницшеанского – своя. И – тоже неколебимая. Эта гладь воды – как душа старца, даже и не слышащая никакого мирского соблазна.

Говорят же, что крайности сходятся. Вот и христианство с ницшеанством – тоже.

Но может, это – исключительный тип в русском народе, а не его представитель?

Да нет. Русский народ – исключительный среди других, как этот монах – в народе.

Как факт, в русских что-то волнуется при смотрении на такие картины. Тот же Бенуа, например.

А "неумелый рисунок фигур”? Нет 7 голов в росте пустынника…

А "подведённые глаза”?

*

Следующее стоит предварить иллюстрируемым отрывком из “Жития Сергия Радонежского”:

"Раз отец послал его в поле искать жеребят, каковое поручение пришлось особенно по душе мальчику, любившему уединяться от людей. Здесь-то и случилось с ним нечто подобное тому, что было с Саулом, который, будучи также послан отцом своим для отыскания заблудившихся ослят, встретил пророка Самуила, возвестившего ему, что он будет царем над Израилем. На поле, под дубом, увидел Варфоломей незнакомого старца-черноризца, саном пресвитера; благоговейный и ангелоподобный старец приносил здесь свои молитвы Богу Вездесущему и изливал пред Всевышним слезы сердечного умиления. Поклонившись ему, скромный отрок почтительно отошел в сторону, не желая прерывать его беседы с Богом, и стал вблизи, ожидая окончания молитвы. Старец окончил молитву; он с любовию взглянул на доброе дитя и, прозревая в нем духовными очами избранный сосуд Святого Духа, ласково подозвал его к себе, благословил его, отечески поцеловал и спросил: “Что тебе надобно, чадо?”

Хотя мальчик был послан искать коней, его тоскующая душа и теперь была всецело занята невеселыми мыслями о своей неспособности к учению; он забыл на этот раз о конях и с детской простотой поведал старцу свое сердечное горе.

- Меня отдали учиться грамоте, - сказал сквозь слезы Варфоломей, - и больше всего желала бы душа моя научиться читать слово Божие; но вот сколько ни стараюсь, никак не могу выучиться, не понимаю, что мне толкуют, и очень печалюсь о том; помолись за меня Богу, отче святый, попроси у Господа, чтобы Он открыл мне учение книжное: я верю, что Бог примет твои молитвы.

Умилился старец от таких речей малого отрока; он видел его усердие и, любуясь красотой детской души, отражавшейся на его кротком лице, возвел руки, возвел очи на небо, вздохнул к Богу из глубины сердечной и стал молиться, испрашивая дитяти просвещения свыше… О, как пламенна была эта молитва таинственного старца под открытом небом, под тенью дуба, и с каким трепетом надежды соединял с нею свою чистую детскую молитву блаженный Варфоломей! В этом трогательном уединении двух душ – убеленного сединами старца и малого отрока – их общая молитва, как чистый фимиам, восходила на небо и достигла Престола Всевышнего…

Старец заключил свою вдохновенную молитву священным словом "аминь" и бережно вынул из-за пазухи небольшой ковчежец. Открыв его, он взял оттуда тремя перстами малую частицу святой просфоры, и благословляя ей Варфоломея, промолвил: “Возьми сие, чадо, и снеждь; сие дается тебе в знамение благодати Божией и разумения Святого Писания. Не смотри на то, что частица святого хлеба так мала: велика сладость вкушения от нее”.

Нужно ли говорить, с каким восторгом принял святой отрок этот благодатный дар? Слезы радости блестели в его детском взоре; с благоговением вкусил он от святого хлеба и – какою же сладкою показалась ему эта таинственная пища!” (http://www.k-istine.ru/sants/our_sants_sergiy_radonejskiy-03.htm).

А теперь Бенуа:

"…пейзаж, донельзя простой, серый, даже тусклый и все же торжественно-праздничный. Кажется, точно воздух заволочен густым воскресным благовестом, точно над этой долиной струится дивное пасхальное пение”.

Нестеров. Видение отроку Варфоломею. 1889 - 1890.

Оно так. Впечатление я подтверждаю. Но велеречивость всё равно есть: чем впечатление достигнуто, нету ж.

"Почти все цвета, используемые художником для ее написания, - солнечные и радостные: желтый, оранжевый, зеленый, коричневый, охра” (http://fb.ru/article/160073/istoriya-i-opisanie-kartinyi-videnie-otroku-varfolomeyu-nesterova).

Ну-с. Довольно много нарисовано и холодным цветом: голубой просвет в сплошной высокой облачности (от желтизны, что ли, она кажется высокой?). Затем: два синих купола церкви (они, правда, маленькие), все ели (оттого, что ли, что они отдельные в окружении жёлтых, осенью, деревьев, впечатление, что и их мало?). Затем: голубо-зелёная речка, что ли, вдали. Затем: вся растительность над этой вроде-рекой (может, это тень от облаков? И тогда день, не серый и тусклый, как пишет Бенуа, а, наоборот, солнечный. Правда, тень от отрока тогда слишком коротка). Затем: штаны отрока и башлык монаха – синие (зато и их мало). Ещё: ковчежец в руках монаха, колеи разъезженной дороги, два сарайчика в центре и отражение неба в речке слева (всего, правда, мало). Ещё – синие васильки. Так их предельно мало. Только и могут, что подчеркнуть теплые тона вокруг. (Бенуа понял, что тут пасха, но васильки цветут с июня.)

Ну, в общем, понятно. Тёплые преобладают.

*

"…в последних вещах он [Нестеров] даже начинает впадать в салонный маньеризм, во что-то близкое к К. Маковскому”.

Что вкладывает в слово “маньеризм” Бенуа можно понять из его слов о Лебедеве и Васильеве?

"И дома, перед собственным вымыслом, и в изучениях натуры они сохраняли ту же бесцеремонность, ту же самодовольную осанку уверенных в своей ловкости маньеристов”.

Нестеров. На горах. 1896.

Я предположил, что придраться за бесцеремонность можно к этой картине, сделанной достаточно близко ко времени написания Бенуа своей книги – за 3 года до начала писания.

Нарисованы такие же чахлые ёлочки, как в “Пустыннике”. Но там и лужи рядом, и вообще ели растут, где сыро, а тут… Что тут может быть за место? – Предуралье. Сам Нестеров оттуда. Вот фото тех мест.

 

На обрывах всё же сосны растут, а не ели… Но щуплые ёлочки – трогательнее. Так плевать на правду.

*

"…что сама фигура святого производит натянутое, почти фальшивое впечатление, что очень интересно, глубоко и верно задуманный лик его далеко не удался художнику”.

Нестеров. Преподобный Сергий Радонежский. 1899. Фрагмент.

Я б струсил назвать фигуру фальшью. Нестеров настолько оригинален, что как-то не думается про него плохо. В чём верность задумки, я тоже не догадываюсь.

Вот что плохого об этой картине я нашёл в интернете:

"Несвязанность фигуры с пейзажем в “Юности преподобного Сергия” обусловлена разрывом того единства между образом человека и природы, которое составляло основу “Пустынника” и “Видения”. Нестеров теперь уже не может так органично передавать поэзию отшельничества, эстетически утверждать растворение человека в созерцании благостной природы, ибо изображает не человека, а святого. Этот разрыв между образом святого и пейзажем особенно резок в последней из картин триптиха - “Преподобный Сергий Радонежский” (1899, Государственный Русский музей). Фигура иконописно благостного святого с нимбом совершенно не вяжется с пейзажем. Она кажется не только искусственно наложенной на этот реалистический при всей своей утонченной лиричности пейзаж, но и не имеет с ним даже той сюжетной связи, которая все же была в “Юности преподобного Сергия”” (http://art-nesterov.ru/fedorov11.php).

Это, по-моему, совсем не то, что у Бенуа. Бенуа безотносительно ко всей картине критикует фигуру и лик.

Так что я не вник.

*

Позволю себе соревнование с Бенуа. Он выдал целую песню православной хвалы картине, нисколько не давая её образного анализа.

Нестеров. Под благовест. 1897.

"По ней видно, что Нестеров много живал с монахами, что он понял эту странную, малосовременную жизнь и полюбил ее так же, как полюбил ее Достоевский. Картина эта неприятна на первый взгляд. Типы — взяты, очевидно, с натуры — чуть-чуть походят на карикатуры Перова и Вл. Маковского. Нестеров не пожелал идеализировать своих любимцев и представил их такими, какими они являются на самом деле, — очень чуждыми нам, горожанам, оторванным от всякой религиозной жизни, от всякой жизни в природе и в Боге. Нам чужды и их медленная, ленивая поступь, и их понурые сосредоточенные лица, и их вечное перечитывание одних и тех же книг; нас оскорбляют также и их засаленные, грязные рясы, их жалкое, неудобное существование. Но пейзаж, развернутый позади них, дивный, весенний, хрупкий, серый, однотонный, слегка подернутый желтовато-бурыми догорающими лучами вечерней зари, все объясняет, со всем примиряет. Здесь, в этой умилительной пустыне, жизнь хорошая и люди здесь, пока они здесь, хорошие. Хороший, милый человек этот сгорбленный, старенький, грязный монашек, вечно бормочущий себе под нос какие-то священные стихи и изречения, весь ушедший в тексты, в доискивание тайного смысла загадочных божественных слов, и это для себя только, для утоления своей духовной жажды, в забвении всего остального на свете. Хороший, добрый человек и этот юноша, имеющий в себе что-то схоластическое, жесткое, семинарское, увлекающийся, быть может, честолюбивыми мечтами, лишь временно удалившийся в пустыню, набирающийся здесь сил, чтобы затем идти в свет, блистать и лгать там. Здесь на материнском лоне природы, где повсюду разлита Божья благодать, где все носит Божью печать, здесь, убаюканные бледным нежным небом, вечно глядя на далекую, пустую от людей даль, на ровное, тихое движение вод и гнущихся под ветром трав и деревьев, — здесь они чувствуют, что в них каким-то чудом возродились — для одного временно, для другого навсегда — блаженные годы детства, божественная невинность, хрустальная прозрачность и простота детской души”.

Это не велеречиво, если предположить, что Бенуа писал для человека, у которого как бы перед глазами стоит в памяти эта картина. Бенуа поэтому позволяет себе дать сразу синтез.

Не в своей книге, в письме, Бенуа, наоборот, выдал анализ без синтеза:

"Нестеров выставил картину, озаглавленную “Под благовест”. Два монаха, один старик, горбатый, неаппетитный и злой, и другой, длинный, тощий, с белокурыми волосами – несколько подловатой наружности, гуляют, читая в псалтырях, по дороге, вблизи монастыря. Дорога усажена березами и ёлочками. Солнце видно скрылось, но кресты горят еще тусклым огнём. Пейзаж в рыжеватом полумраке. Справа – холодная река. – Пейзаж чуден по настроению и трактован, несмотря на известный примитивизм весьма не пошло, с большим тактом; в нём масса музыки, – тихой блаженной, умиротворённой. – Тем резче и непонятнее эти два каверзника монаха, почти до карикатурности подчёркнутые! Что он хотел эти сказать, я лишь догадываюсь, хотя я не уверен. Скорее он не хотел этого сказать, а оно сказалось само собой. – Вещь эта несколько отталкивает своим внутренним разладом – но всё же кланяемся и низко – мастеру, ибо мастер большой! Притом же этот разлад не по немощи, а намеренный, или, во всяком случае, глубоко психологически мотивированный! Тут виднеется какая-то драма, происходящая в душе художника, - драма быть, весьма тяжёлая; во всяком случае, почтенная! – Нет мощи, положительно нет” (http://sozidatel.org/articles/territoriya-kultury/2895--letot-gospodinne-to-kupecz-ne-to-fokusnik-ne-to-uchyonyj-ne-to-monaxr.html).

Но вот я наткнулся в интернете на: "попытку <…> подойти к ее анализу, доверившись самой картине” (Васильев. http://www.vinograd.su/art/detail.php?id=42398), направленную против анализа Бенуа. Так мне придётся соревноваться аж с двумя, ибо я хочу подвести к ницшеанству Нестерова, к чему ни один из них не подводит.

Переписывать эту "попытку” я не буду – там много. Но эффект от неё – феноменальный.

Я вообще-то помню за собой просто из ряда вон выходящие переживания от музыки. Но чтоб подобное случилось от колокольной… А её меня подбил слушать этот Васильев, в ажиотаже разбора дойдя до аналогии колокольным ударам расположения берёзок.

Я понял мастерство церковников, изобретших обряд подготовки к Пасхе. Инженеры человеческих душ! Просто молодцы. Опираясь на этот инстинкт жить вечно, они серией обрядов побуждают празднование воскресения Христа переживать как личное свершившееся счастье достижения бессмертия. Естественно, хоть и полностью неожиданно, у меня полились слёзы от слушания пасхального благовеста.

Я было не поверил, что под такой звон возможно было что-то читать. Но Васильев же своим анализом доказал, что это вечерний благовест в канун Вербного воскресенья. Он, видно, другой, и под него таки можно читать и вдумываться.

Этот Васильев большой молодец. Каких только деталей он ни коснулся… Чтоб уподобить столь разных монахов друг другу, он заметил своеобразные повторы в их изображении. Вообще не счесть элементов, которые Васильев привлёк.

Нет. Меня потянуло пересказывать. Я не буду. Читайте сами.

А мне нужно как-то дискредитировать Васильева как своего всё же конкурента.

"… необычайно доброе, благодатное, светящееся тихим внутренним светом лицо, как бы говорящее: “Плоть немощна, дух же бодр””.

Только взвинтив себя, можно увидеть в этом лице выражение "необычайно доброе, благодатное”. Я склоняюсь к версии Бенуа: "неаппетитный и злой”.

Молодого Васильев не характеризует словами, работает его восторженный разбор. А по-моему, опять более прав Бенуа:

"несколько подловатой наружности”.

Соответственно мне кажется убедительнее противоречие персонажей и природы по Бенуа, чем слияние по Васильеву.

И из противоречия в итоге, по-моему, получается ницшеанство на картине.

И разрешите, начну с презираемого мною биографизма и слов самого Нестерова. Они допустимы как подсобный материал.

Итак. Женился Нестрова вопреки родительской воле, жена умерла при родах. Он очень горевал. Потом когда-то была другая любовь, оборвавшаяся совсем необычно: решила та, кто вместе с ним уже не знали оба, как жить друг без друга, - что дать счастье… художнику она не сможет.

А слова Нестерова о себе такие: "…не то купец, не то фокусник, не то учёный, не то монах, - менее всего монах”.

Так если он менее всего монах, то он ницшеанец, т.е. недостижительность его трагический идеал. И от такого в ужасе, страдании и сострадании должна бежать любящая его женщина, а сам он должен и страдать, и получать какое-то неизъяснимое наслаждение от недостижимости счастья в ЭТОМ мире, так плохо устроенном Богом.

Для того так со стороны, как чужих, негативно, нарисовал Нестеров двух монахов. Обман есть достигнутая ими в этой жизни благодать. А благодать есть не в этой жизни, и не на том свете христианства, где один дух без плоти. Благодать – в иномирии, принципиально недостижимом, как самая суть русской природы. Оттого "Нет мощи” у этих тончайших берёзок, оттого так суровы горы в наступающих сумерках.

Конец 26-й интернет-части книги.

Перейти к другим интернет-частям:

0, 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 27, 28, 29, 30, 31

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)