Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин.

Пастернак. Лето. Платон. Пир.

Художественный смысл.

Советское барокко.

 

Новогодний подарок Светлане.

Ещё вызов.

И снова я начинаю с себя, дорого…

Читал книгу. Мемуары. О Мандельштаме. И когда наткнулся на цитату (Мандельштам, мол, читал и воскликнул: “Гениально”), - когда я наткнулся на слова: ураган аравийский… - Всё. Я отпал от чтения и полез смотреть, чьи это стихи.

Оказались – Пастернака. Но всё не попадался файл с датой создания (я ж – в своём социологизме – не живу, не попробовав обосновать “почему так”, а для этого дата создания необходима). Итак, дата не попадалась и не попадалась. И я наткнулся на файл, где цитировалось про ураган аравийский ещё меньше, чем в мемуарах. И там была совершенно потрясающая фраза сразу после цитаты:

"Многие считают поэзией то, что, все равно какими угодно способами, способно привести нас в восторг” (Райс. Предисловие. http://coollib.com/b/248511/read).

Вот то стихотворение со своим ураганом аравийским в конце.

ЛЕТО.

 

Ирпень это память о людях и лете,

О воле, о бегстве из-под кабалы,

О хвое на зное, о сером левкое

И смене безветрия, ведра и мглы.

О белой вербене, о терпком терпеньи

Смолы; о друзьях, для которых малы

Мои похвалы и мои восхваленья,

Мои славословья, мои похвалы.

Пронзительных иволог крик и явленье

Китайкой и углем желтило стволы,

Но сосны не двигали игол от лени

И белкам и дятлам сдавали углы.

Сырели комоды, и смену погоды

Древесная квакша вещала с сучка,

И балка у входа ютила удода,

И, детям в угоду, запечье сверчка.

B дни съезда шесть женщин топтали луга.

Лениво паслись облака в отдаленьи.

Смеркалось, и сумерек хитрый маневр

Сводил с полутьмою зажженный репейник,

С землею саженные тени ирпенек

И с небом пожар полосатых панев.

Смеркалось, и, ставя простор на колени,

Загон горизонта смыкал полукруг.

Зарницы вздымали рога по-оленьи,

И с сена вставали и ели из рук

Подруг, по приходе домой, тем не мене

От жуликов дверь запиравших на крюк.

В конце, пред отъездом, ступая по кипе

Листвы облетелой в жару бредовом,

Я с неба, как с губ, перетянутых сыпью,

Налет недомолвок сорвал рукавом.

И осень, дотоле вопившая выпью,

Прочистила горло; и поняли мы,

Что мы на пиру в вековом прототипе

На пире Платона во время чумы.

Откуда же эта печаль, Диотима?

Каким увереньем прервать забытье?

По улицам сердца из тьмы нелюдимой!

Дверь настежь! За дружбу, спасенье мое!

И это ли происки Мэри-арфистки,

Что рока игрою ей под руки лег

И арфой шумит ураган аравийский,

Бессмертья, быть может, последний залог.

1930

Я обнаглел. Я раньше писать садился только тогда, когда брезжило, что будет что-то, что оправдает это приготовление писать. А вот сейчас у меня за душой нет ничего, а я надеюсь… Вдруг.

Может тот же Мандельштам из мемуаров поможет?

"…упоминалась орнаментальность, перегруженность его новых стихов… Говорилось начерно, для меня незапоминаемо, пока не вырвалось единственно нужное определение – “советское барокко”” (Герштейн. Мемуары. С.-Пб., 1998. С. 29).

Тут я хочу сделать отступление и опять из-за себя, дорогого.

Ну, понимаете… Чтоб меня понять, надо войти в курс моих установок.

Одна из них состоит в том, что целью каждого разбора шедевра является поместить этот шедевр точкой на Синусоиду Идеалов.

Если б я был принят в учёном сообществе, предыдущее предложение многим бы много что сказало. А так… Что делать? Ну отошлю к теории, так сказать, этой Синусоиды – сюда .

Итак, внушающим бодрость для меня являются эти слова "советское барокко”. Дело в том, что барокко для меня это в веках повторяющийся тип идеала: соединение несоединимого. Точка для этого типа расположена на середине ската Синусоиды. И во всех моих статьях о Пастернаке, точнее – в Синусоидах при этих статьях, Пастернак помещён точкой именно в середину ската.

Формуле “соединение несоединимого” могут соответствовать и точки, какие уготованы на Синусоиде Платону и Пушкину времени создания “Пира во время чумы”. Первая точка – предполагается (я Платона не разбирал) – на верхнем вылете вон с Синусоиды или около этого верхнего перегиба. Вторая, для Пушкина, - близка к нижнему перегибу на подъёме ветви Синусоиды.

Теперь, поскольку у самого меня пока нечего сказать больше, посмотрим, что пишут об этом стихотворении Пастернака другие. (Хоть там вряд ли будет то, что вмиг загипнотизировало меня – повторы согласных, пусть и глухой “ф” в звонкой “в”: И арфой шумит ураган аравийский, плюс совершенно неожиданное слово "аравийский”.)

Дело в том, что сопоставление моих, частично упомянутых, установок с чужими исследованиями обязательно дают нечто новое. Объективно, надеюсь, новое.

Далеко ходить не пришлось:

"По-видимому, можно говорить об объединении Пастернаком обоих пиров — платоновского и пушкинского — через нечто третье, через ближневосточные мотивы, образы арфы и аравийского урагана" (Абдуллаев. http://magazines.russ.ru/voplit/2007/2/ab12.html).

Объединение-де – из-за такого далёкого текстового исходного: в платоновском “Пире” мелькают флейтистки, а у Пушкина Мэри просто поёт; тогда как идейно, мол, объединение просится: и там, и там – о "тоталитарной” материи.

Абдуллаев навязывает Пастернаку антисоветскость. (Модный ход.)

Не работает "орнаментальность”?

Я вернусь к тексту и поставлю там цветными буквами некоторые внутренние рифмы, пользуясь таблицей:

класс

Т

Ф

Н

Р

С

З

Ч

Ш

К

П

Ж

Ц

согласные

Д-Дь-Т-Ть

В-Вь-Ф-Фь

М-Мь-Н-Нь

Л-Ль-Р-Рь

З-Зь-С-Сь

З-Ж

Ш-Щ-Ч

С-Ш

Х-Г-К

Б-Бь-П-Пь

Ж-Ш

 

Не в антисоветскости дело, раз так цветисто.

"Две баллады, написанные в конце августа еще в Ирпене, "Лето", "Годами когда-нибудь в зале концертной..." содержат живые подробности летней жизни, приближения осени и отъезда… Было столетие Болдинской осени 1830 года, когда Пушкин написал свою маленькую трагедию "Пир во время чумы". На фоне "сплошной коллективизации", шедшей в деревне, вечерние разговоры друзей, в сочетании с нейгаузовской легкостью и артистизмом, представали праздником истины и братства, которому век назад поклонялись поэты пушкинской поры. "Разума великолепный пир" - называл эти сборища Баратынский. Напрашивались ассоциации с Платоном, в частности с его диалогом "Пир", тема которого - любовь к прекрасному как рост души и путь к бессмертию. Ирина Сергеевна Асмус, которой посвящено стихотворение "Лето", принимала в этих разговорах горячее участие” (http://irpen.livejournal.com/10520.html).

“…видимо, самым известным фактом из жизни Ирины Сергеевны Асмус было отнюдь не замужество… В историю она вошла как женщина, безответно влюблённая в Бориса Пастернака” (http://www.liveinternet.ru/users/1020995/post244892139).

Но Диотима это не Ирина Сергеевна. Диотима в “Пире” Платона (где речь всё шла об Эроте) – это женщина (хоть и присутствовала на пире только путём рассказа о ней Сократа), отведшая разговор с кудрявой темы на прославление знаменитого тоталитаризма Платона. И не просто отведшая, а составившая кульминацию платоновского произведения. Впечатлила больше всех по воле Платона. Пушкинский же “Пир во время чумы” это та из маленьких трагедий, в которой наиболее выразился идеал тогдашнего Пушкина о консенсусе в сословном обществе, а все трагедии ступенчато вели по пути к этому консенсусу очень издали (см. тут).

То есть, Платон и Пушкин были-таки изрядные противоположности, а баллада Пастернака – таки соединением несоединимого. Он и отвергал, в частности, жестокость для кулаков коллективизации, и признавал её необходимость. Советское барокко. А тут ещё и любовь нелюбимой. Наверно, тоже и отвергал эту любовь и принимал. Потому и такая цветущая орнаментальность.

Вот я и сумел провести предновогодний вечер.

31 декабря 2014 г.

Натания. Израиль.

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)