Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин.

Чехов. Скучная история.

Группа “Война”. Е…ь за наследника Медвежонка.

Художественный и не художественный смысл.

Мы читаем рассказ о том, как умирает старый человек, а на самом деле это рассказ о том, какая любовная страсть подсознательно бушует в этом, казалось бы, старике. Он потому и умирает, собственно, что душит в себе жизнь.

 

Молчание-то – золото, намёк – ну, пусть серебро, но…

Хочу порассуждать “вслух” об очень сложном (да простит меня читатель).

Прошло несколько лет, и поисковик Quintura на запрос: “Чехов Ницше”, - выдал массу материала (см. тут). А никто ж, как я привык видеть и отмечать, впрямую для выведения идеала художника “способом Выготского” не пользуется.

(Надо ли тут же объяснять, что это за метод?.. – Ну, в двух словах. Художник от остальных людей отличается своеобразной как бы глупостью. Он не вполне осознаёт свой идеал, а молчать о нём, невыразимом, – не может. И что делать? Преодолевая “муки слова” он всё же выражает его… противоречиями. Ценностными. Те рождают в читателе противочувствия, а те, сталкиваясь, – возвышение чувств, - катарсис, иными словами. И в последействии искусства, представляющем собою озарение, на критика снисходит словесная интерпретация – тот идеал, которым художник был движим, поддаваясь вдохновению и сочиняя произведение.)

Так у меня возникают два вопроса: 1) или Чехов, плюя на художественность, впрямую или почти впрямую, цитируемо (а не противоречиями) вводил ницшеанство в текст своих произведений (и литературоведы потому оказались способными без всякого озарения то ницшеанство у Чехова обнаруживать); или 2) Чехов на художественность не плевал и выражал ницшеанство всё же больше противоречиями, чем впрямую (а литературоведы умудрились не способом озарения доходить до истины).

- Как мыслимо второе?!

- “…можно говорить о сближении интуиций философа и художника только в силу принадлежности их к культурному пространству, питаемому общими художественно-эстетическими инстинктами, о которых пишет и Ницше и которые, в свою очередь, оказываются способными питать и творческое чувство Чехова” (Сайт ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ в поисковике Quintura).

- А ну, а ну?!.

Вопреки мне, считающему, - вслед за Натевым, - что искусство – это не жизнь (искусство – непринуждённое, а жизнь – принуждающая), для Ницше, мол, “Мир представляется им как произведение искусства”.

То есть, плевать на смерть, например… Безрассудная храбрость… А смелые – города берут… Им везёт… Не то, чтоб совсем-совсем, но этих сверхчеловеков смерть не сразу берёт… Они ошеломляют противников, и те не успевают их убить: сами гибнут…

(Хм. Ну разве что.)

Ницше, мол, в такие философские глубины нырнул, что это было чревато умопомешательством, и судьба (гений) его таки некоторое время хранила, он не сразу сошёл с ума, а успел всё же много чего написать. А Чехов, схлопотав чахотку, понял, что долго ему не жить, и… (Что?) Пустился во все тяжкие с испытанием (по Натеву) сокровенного мироотношения… И эти все тяжкие позволили ему аж до ницшеанства дойти.

“…Для действительного творца этого мира мы уже – образы и художественные проекции и что в этом значении художественных произведений лежит наше высшее достоинство, ибо только как эстетический феномен бытие и мир оправданы в вечности, хотя, конечно, наше сознание об этом своем значении едва ли чем отличается от того, которое написанные на полотне воины имеют о представленной на нем битве. <…> … Лишь поскольку гений в акте художественного порождения сливается с тем Первохудожником мира, он и знает кое-что о вечной сущности искусства…” (Там же).

Жуть, если подойти всерьёз. Первохудожник… Вера некая… Вечное появилось… Лишь в искусстве жизнь имеет смысл…

Бр.

Красиво, но страшно.

Впрочем, как и всегда: вера – от ужаса, и – спасает. Красотой. Не та красота, что у Достоевского, которая спасёт мир действительный. А дьявольская метафизическая красота, в которую бегут от мира действительного.

Ну да… Если в действительном – смерть за поворотом… То до поворота…

Я раз тонул. Не умея плавать оказался на глубине, потерял ориентировку, где низ, где верх… Стал глотать воду вместо дышания… Но взял себя в руки, перестал дёргаться (и мешать меня вытащить, как потом оказалось), опустился на дно (илистое) поднял голову, нашёл солнце (мутное), присел, оттолкнулся от дна и гребанул руками. И оказался по пояс над водой. И ТАКАЯ красота вокруг! Небо – голубое, трава – зелёная. И это, подумал, я вижу в последний раз?!. И пошёл под воду.

И был тут же вытащен. И запомнил нестерпимую красоту надводного мира. А он уже стал совершенно неказистым. И я опять удивился…

Но мне в голову не пришло подумать: а как же можно нарисовать это так, чтоб оно стало сверхкрасиво.

А Чехову пришло:

“Мы знаем, что в природе есть а, б, в, г, до, ре, ми, фа, соль, есть кривая, прямая, круг, квадрат, зеленый цвет, красный, синий… знаем, что все это в известном сочетании дает мелодию, или стихи, или картину, подобно тому как простые химические тела в известном сочетании дают дерево, или камень, или море, но нам только известно, что сочетание есть, но порядок этого сочетания скрыт от нас” (Там же).

Чехову в голову пришло и вовсе не в связи со своей скорой смертью…

Или всё же в связи, только он это не осознал? Или просто не стал писать в письме…

А ну? Это письмо – от 3 ноября 1888 года. А “следует полагать, что Чехов в студенческие годы уже был заражен туберкулезом” (http://apchekhov.ru/books/item/f00/s00/z0000004/st002.shtml). Студентом же он стал в 1879 году. Минимум 8 лет как уже…

И Чубарова, подступающая к идеалу Чехова со стороны… писем вдруг догадывается:

“Здесь важно подчеркнуть единство органического и эстетического начала во взгляде писателя на природу искусства, который сближал его с традицией национального философствования, отмеченного мироощущением, в соответствии с которым культура и ее феномены “оцениваются не по моральным, а по эстетико-космическим критериям” [Франк, 1992, с. 496]” (Там же).

Вот оно, питание “общими художественно-эстетическими инстинктами”: “не по моральным”, по “эстетико-космическим критериям”, и – Франк. А Франк – это из когорты деятелей, “русской религиозной философии, которая впервые для России явила собой опыт самостоятельного философского мышления” в связи с тем, что философия сменила “онтологию бытия онтологией человека” (Там же). Так на самом-то деле Чехов жил раньше этой когорты и философией не занимался, но Чубарова подходит к Чехову со стороны философии, которую когорта разработала после и в результате творчества Чехова, вот и получается, что Чубарова попала в подсознание Чехова, ещё не приступая к разбору его произведения.

И когда она – чудо! обычно интерпретаторы не разбирают противоречий текста – подходит, наконец, к тексту “Скучной истории” (1889) со стороны противоречия эпического с исповедальным, то меня это как-то не трогает.

И я, кажется, понимаю почему. Не потому ли, что это эпическое – совершенно эпизодическое, в самом-самом начале. “Есть в России…”.

Или я ошибаюсь? И его кругом полно?

Перед концом:

“Я думаю, долго думаю и ничего не могу еще придумать. И сколько бы я ни думал, и куда бы ни разбрасывались мои мысли, для меня ясно, что в моих желаниях нет чего-то главного, чего-то очень важного. В моем пристрастии к науке, в моем желании жить, в этом сиденье на чужой кровати и в стремлении познать самого себя, во всех мыслях, чувствах и понятиях, какие я составляю обо всем, нет чего-то общего, что связывало бы все это в одно целое. Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих суждениях о науке, театре, литературе, учениках и во всех картинках, которые рисует мое воображение, даже самый искусный аналитик не найдет того, что называется общей идеей, или богом живого человека”.

Казалось бы, эпика: “Я думаю, долго думаю…” Ритм, да, эпический. Но ему противостоит, в частности, “сиденье на чужой кровати”. Здесь просто общо описанная дробность. Мелочность.

Как в физике принцип короткодействия. И сквозь расстояние всё действует через дискретные частицы. Даже и дальнодействие: электромагнитное, гравитационное, - через фотоны, гравитоны. У тех есть конечная скорость перемещения.

И эта нудность ритма, повторов (думаю, думаю, придумать; сколько бы, куда бы; чего-то, чего-то; главного, важного; В моем, в моем; в, в, в, в, во; Каждое, каждая), перечислений (науке, театре, литературе, учениках) – кричит о непереносимости этого короткодействия.

{Вот то ли дело Козырев, астроном, открывший вулканизм на Луне… Он наводил, например, телескоп на то место неба, где на самом деле в этот миг находится некая звезда (мы ж видим звёзды находящимися не там, где они на самом деле находятся в этот миг; свет-то имеет скорость, и пока к глазу прилетит, звезда улетит с того места, откуда свет к глазу отправился). Козырев наводил телескоп на вычисленное место теперешнего нахождения звезды, и… прибор, помещённый вместо глаза, реагировал (!) на там теперь находящуюся звезду. Она действовала мгновенно! А над Козыревым смеются.}

Вот и над Ницше… смеются: сошёл же с ума…

И когда я читаю нарочитую нудоту “Скучной истории”, я переживаю неистовую страсть автора, не героя, по… Чему? Кому? – Автор написал так: “что называется общей идеей, или богом живого человека”.

Но это иносказание. А на самом деле это тоска “по эстетико-космическим” понятиям Франка, написавшего свои слова в 1925 году, через 36 лет после чеховской “Скучной истории”.

Напряжение скуки, растянутой на 30375 слов (это очень легко подсчитывается) взрывается переживанием страстной жажды чего-то совершенно необычайного. Не обычного физического. Метафизического. – Ницшеанского.

И – никакого столкновения эпического с исповедальным!

Или наоборот? Тут эпическое – сплошь, через слово, уже исповедальное.

Вот конец:

“Катя встаёт и, холодно улыбнувшись, не глядя на меня, протягивает мне руку.

Мне хочется спросить: "Значит, на похоронах у меня не будешь?" Но она не глядит на меня, рука у неё холодная, словно чужая. Я молча провожаю её до дверей... Вот она вышла от меня, идёт по длинному коридору, не оглядываясь. Она знает, что я гляжу ей вслед, и, вероятно, на повороте оглянется.

Нет, не оглянулась. Чёрное платье в последний раз мелькнуло, затихли шаги... Прощай, моё сокровище!”

Вроде эпическое: “Катя встаёт…” А тут же – субъективное: “Мне хочется…”

Что за Катя?

Это приёмная дочь. Всего лишь. Чего такой акцент: “сокровище”? И самое ж последнее слово…

Да не любит ли профессор свою приёмную дочь?!. Всё же дочь… И старик же… 62 года.

Противоестественно!

И не в том ли и дело, раз ТАКОЕ напряжение скуки.

Раз написано в тексте: “общей идеей, или богом живого человека”, - то и значит, что наоборот – что и есть нецитируемый идеал. “Даёшь миг!” и даёшь то, что в порядочном, так называемом, обществе – противоестественным называется.

Нет! Такая простановка точек над “i” способна только опошлить Чехова. Снизить само понятие ницшеанства до уровня Пищика из “Вишнёвого сада”: “П и щ и к. Ницше... философ... величайший, знаменитейший... громадного ума человек, говорит в своих сочинениях, будто фальшивые бумажки делать можно”.

И всё-таки.

Лучше так, чем как Чубарова: “Сменяемое доминирование типа повествования является средством воплощения столкновения двух миров, организованных в соответствии со сменой двух стихий – аполлонической (эпической), связанной с миром упорядоченным, миром долга и любви, который уже отодвинулся в сферу сновидческую, и дионисической <…>” (Там же).

Хорошо уже то, получается, что Чехов таки сплошь занимается столкновением противоречий, то есть – художник он.

Мы читаем рассказ о том, как умирает старый человек, а на самом деле это рассказ о том, какая любовная страсть подсознательно бушует в этом, казалось бы, старике. Он потому и умирает, собственно, что душит в себе жизнь.

Для чего такая портретная характеристика:

“…с лысой головой, с вставными зубами и с неизлечимым tic'ом. Насколько блестяще и красиво мое имя, настолько тускл и безобразен я сам. Голова и руки у меня трясутся от слабости; шея, как у одной тургеневской героини, похожа на ручку контрабаса, грудь впалая, спина узкая. Когда я говорю или читаю, рот у меня кривится в сторону; когда улыбаюсь -- все лицо покрывается старчески мертвенными морщинами. Ничего нет внушительного в моей жалкой фигуре”.

Для чего это самоубеждение в своём физическом безобразии? – Для того чтоб надёжнее не допустить в сознание догадки про свою любовь.

Для чего омерзительная духовная характеристика Кати?

“Михаил Федорович злословит. Катя слушает, и оба не замечают, в какую глубокую пропасть мало-помалу втягивает их такое, по-видимому, невинное развлечение, как осуждение ближних. Они не чувствуют, как простой разговор постепенно переходит в глумление и в издевательство и как оба они начинают пускать в ход даже клеветнические приемы <…>

А Катя слушает и смеется. Хохот у нее какой-то странный: вдыхания быстро и ритмически правильно чередуются с выдыханиями -- похоже на то, как будто она играет на гармонике -- и на лице при этом смеются одни только ноздри. Я же падаю духом и не знаю, что говорить. Выйдя из себя, я вспыхиваю, вскакиваю с места и кричу:

-- Замолчите, наконец! Что вы сидите тут, как две жабы, и отравляете воздух своими дыханиями? Довольно!

И, не дождавшись, когда они кончат злословить, я собираюсь уходить домой <…>

И я даю себе клятву больше никогда не ходить к Кате, хотя и знаю, что завтра же опять пойду к ней”.

Для чего так? - Для того, что ему не душа её нужна, а тело.

А этот Михаил Фёдорович кто такой? – Его товарищ. Ему 50. И сделано так, что он тоже влюблён в Катю. И смеет признаваться ей в страсти. А профессор не смеет даже к себе в сознание впустить. Как и Катя. Ведь и она любит профессора. Удрала от признаний Михаила Фёдоровича… Просит спасти…

“Ведь вы мой отец, мой единственный друг! Ведь вы умны, образованны, долго жили! Вы были учителем! Говорите же: что мне делать?”

То-то и оно, что не отец, а в сознании – отец. И он достоин любви, хоть и мерзок физически. Но… Глубочайшая порядочность обоих губит обоих.

А бунт, нет, колоссальный бунтарский заряд – попадает в наши томящиеся, казалось бы, скукой чтения души.

И идеал – нецитируем!

Я ещё смел сомневаться.

Чехов – художник и гениальный!

И сам до ницшеанства дошёл. А оно не сократического и не аполлонического склада человека воспевает. “С легкой руки Ницше “дионисийское” поветрие еще с рубежа XIX-XX вв. носилось в воздухе западной культуры…”, - сказал Великовский. Но, видим, и Чехов, самостийно, к российской культуре руку тоже этак приложил.

И он начал традицию включения идеала, иносказательно-метафизического – ницшеанского – в текст напрямую. В этом рассказе этого нет. Ну, разве – такое вот изменённое психологическое состояние – необычная бессонница:

“Сижу я неподвижно, ни о чем не думая и не чувствуя никаких желаний <…> Люблю прислушиваться к звукам. То за две комнаты от меня быстро проговорит что-нибудь в бреду моя дочь Лиза, то жена пройдет через залу со свечой и непременно уронит коробку со спичками, то скрипнет рассыхающийся шкап или неожиданно загудит горелка в лампе -- и все эти звуки почему-то волнуют меня”.

Включение из ряда вон выходящего и само по себе впечатляет. Некоторые даже считают неожиданное первым признаком искусства. И ХХ век, чем дальше, тем больше, совратился такими, как бы “в лоб”, но всё же иносказаниями от подсознания к подсознанию – инофизическим. Как бы ожившая неодушевлённая природа в нервных мазках Ван Гога, странное – с нарушенной перспективой – пространство Сезанна, как бы оцепенение нирваны в широких мазках Гогена, ещё размашистее и страннее – у Матисса. Сверхчеловекам море – по колено. А потом – по боку и подсознательное. Зачем усложнять?! Плакат Маяковского… От сознания к сознанию. Только б – неожиданно.

И теперь вот – акционизм.

Т о л о к о н н и к о в а. Это потрясающий случай совпадения отцов и детей.

С л е д о в а т е л ь. И он с вами на все акции ходит?

Т. Ну, практически на все. Он очень оскорбился, когда я его не позвала на ту самую акцию в Биологическом музее [там она с гражданским мужем под телекамерами сношалась, будучи на девятом месяце беременности – сеанс сексуально-политической порнографии]. Он не общался со мной после этого несколько месяцев.

С. Оскорбился, да?

Т. Да.

Т. Это искусство. Политическое искусство.

С. С риском для жизни вашего ребёнка?

Т. Ни в коем разе. Если вы почитаете медицинскую литературу, то секс… он показан беременным.

С. Даже за четыре дня до родов?

Т. Тем более. Для улучшения родов. Конечно. Ну почитайте.

С. А что вы скажете своей дочке, когда она увидит это видео?

Т. Я объясню. Я скажу ей то же, что и вам. Я думаю, что она более подготовлена в этом плане, чем вы. Я рассказываю ей всё время об искусстве. Она в курсе. Она смотрит каталоги. Изучает Уорхола. Она знает, что это такое. Она знает, что такое акционизм. Она знакома частично с венским акционизмом. Мы ходили с ней на выставку.

С. Сколько ей лет?

Т. Четыре года.

С. И в четыре года ребёнок разбирается во всём? Понимает?

Т. Она ознакомлена с этим. Считается нормальным для искусства. Это та вещь, которая как раз проще, чем книги, проще, чем язык. Искусство привлекает. Проще, чем все другие формы.

И высокомерно так объясняет лаптю-мол-следователю.

И где-то – с Уорхолом – даже права (см. тут) отчасти. И, если с Первохудожником сливается, как Ницше писал, то в самом деле вправе чувствовать себя элитой.

Но.

Ницше от вдохновения приходил в изменённое психическое состояние и сливался с Первохудожником и нарушал НЕПРИНУЖДЁННОЕ упомянутого Натева. А Толоконникова?

Для последующих после Ницше поколений ницшеанцев средством прихода в изменённое психическое состояние часто становилась просто выпивка или наркотик. И, собственно, для воспринимающих тоже требуется что-то принять, чтоб тоже войти в изменённое психическое состояние и чтоб ПРИНУЖДАЮЩАЯ жизнь стала морем по колено. Это если тем и другим оставаться честными и не врать просто про свою исключительность.

(Врать Толоконникова может. Она, например, перед тем же следователем врала, что не имеет вида на жительство в Канаде, а он нам потом документ показал. Но какая-то исключительность в ней таки есть, раз она стала канадкой. Моя дочь, степень магистра получившая на экономическом факультете, лишь через фиктивный брак с программистом въехала в Канаду и лишь через три года жизни там стала канадкой. А Толоконникова – от одного посещения страны в прошлом году получила вид на жительство. Могучие покровители, видно, у неё в Канаде были. Это вероятнее, чем душевная и эстетическая исключительность.)

“В лоб” выражение, да даже и иносказание (половым актом под телекамерами сказать, что ты против власти – это иносказание) не воспринимается не вошедшим в изменённое психологическое состояние зрителем как проявление таланта. Хоть придумать сношаться за 4 дня до родов – это надо суметь (“официальная медицина считает пору беременности не самой лучшей для интима. Объясняется это просто - маточные сокращения во время оргазма похожи на предродовые схватки. Ребенок, по идее, чувствует дискомфорт” - http://pregnancy.org.ua/pregnant/article91100.html Да и привлекательность фигуры беременной...). Как, по Ницше, надо суметь видеть красоту… преступления.

 

Чтоб совершить преступленье красиво,

Нужно суметь полюбить красоту.

Или опошлишь избитым мотивом

Смелую мать наслажденья, мечту.

Часто, изранив себя безнадежно,

Мы оскверняем проступком своим

Все, что в могучем насилье мятежно,

Все, что зовется прекрасным и злым.

Но за позор свой жестоко накажет

Злого желанья преступная мать,

Жрец самозванцам на них не покажет,

Как нужно жертвы красиво терзать.

Ницше

“В лоб” называние не вызывает катарсис, вы видите сами. Иносказание с отказом от НЕПРИНУЖДЁННОСТИ именно из-за ПРИНУДИТЕЛЬНОСТИ жизни может таки произвести сильно впечатление из-за необычности. Но это не обращение к подсознанию. И потому реагирует не весь организм человека. Не происходит испытания сокровенного. А только с его-то привлечением и является эстетическое, художественное переживание.

Толоконникова пять раз повторила слово искусство в своей лекции следователю. Но, как говорят, от повторения слова “сахар” сладко во рту не станет.

Нет, сложилось в определённых кругах мнение, что смешивание с жизнью не мешает произведению оставаться искусством. И иди потом применяй меры к политическим акциям в виде акционизма, так называемого. Они искусство. Нельзя. Свободу слова нарушим. (И ютюб отказывается снять с показа фильм, оскорбляющий пророка Мухаммеда. А мы, атеисты, не одобряем царское правительство, запретившее в бытность “Гавриилиаду” Пушкина.)

Так тем настоятельнее необходимость для большинства отказать в названии “искусство” (точнее – идеологическое искусство) произведению, принуждающему, как жизнь, своих потребителей. От смешения понятий “условное” и “реальное” жизнь мстит. И американский посол – убит.

Виноват ли Ницше, присвоивший эстетический феномен бытию? Вроде, нет. Он лично никого не убивал. Но Гитлер тоже лично никого не убивал…

Кажется ещё менее виновным Чехов. В нём большинство даже и не открыло ещё ницшеанства.

Но открыть надо. И виновным признать тоже надо. Гений и злодейство совместны.

Такова истина.

18 сентября 2012 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.pereplet.ru/volozhin/117.html#117

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)