Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин.

Толстой. Мейерхольд. Головин. Пётр Хлебник.

Образный смысл.

Он издевается над духовными интересами этой обожаемой ленинцами массы. Но как?! Подсознательно. Он берёт интересы массы и самообманно делает их своими. Масса любит цирк – дать ей в театре цирк.

 

Я что-то понял в Мейерхольде?

Пожалейте меня, люди, кто это читает. Я давно перестал читать книги для получения удовольствия. Я читаю художественную литературу, чтоб открыть, - если повезёт, кому-то менее пронзительному, чем я, - что хотел своим произведением сказать автор. В письменном виде открываю… То есть нужно, чтоб были такие, менее чем я, пронзительные, люди, которые б соглашались меня читать… Их мало. Так можете меня пожалеть и по этому поводу. Для кого пишу?.. – Вот: для вас. Вас, - говорит интернет-аналитика, - несколько сот в день. Можно и этому порадоваться. Но что-то не радует… - Так что – печаль, печаль…

Я ж дилетант. А берусь… Думаю, настырностью возьму. Занудством.

Чтоб открыть вам и себе то, что в неприкладном искусстве скрыто, мне приходится читать тягомотные специальные книги. Меня и за это можно пожалеть. Правда, можно и позавидовать. Я ж – открываю! Это непередаваемое ощущение само по себе. А если это открытие бывает не субъективным, а объективным… То есть, никто до меня на всём свете этого не знал! Вы представляете? (Это и представить, наверно, трудно. В отрочестве я раз так раздражился костистостью жареной рыбы, что сказал маме: "Столько люди понавыдумали. Неужели нельзя вывести рыбу без костей!?" Мама засмеялась и сказала: "Уже выдумали. Филе называется". – И я понял, насколько трудно сделать то, чего никогда ещё не существовало.) Так что даже и счастлив я своими занудными занятиями.

И всё-таки.

Ну вот постановка Мейерхольдом пьесы Льва Толстого "Пётр Хлебник"… Которая была сыграна в апреле 1918 года… Ну КАК можно в ней копаться? – Ни сам я её не видел, ни вы, мой читатель… А? Что за схоластический спор – типа, сколько ангелов помещается на острие иглы?..

А у меня уже и замысел есть (без него я б не стал писать): как Мейерхольд изменился (или, если так окажется, не изменился).

Я ж считаю его ницшеанцем.

Не с бухты-барахты, а потому что у Станиславского ж играл (а тот был ницшеанцем – см. тут). Подтверждение есть (см. тут про роль Иоганнеса Фокерата).

Как должен ницшеанец относиться к ленинцам, хотящим переворотить мир? – Как к сильным конкурентам. Ницшеанцу ж тоже не нравится весь ЭТОТ мир. Ему ж – давай замирье… недостижимое. К которому как бы приближаешься в акте искусства. (Аристократ же! Аристократ духа… Презирающий пошлую в своём материализме массу.) И вот – ленинцы на волне популярности. – Зло берёт? – Берёт. Ещё и потому берёт, что те в принципе ставят – в пику ницшеанцу – на массу, на её материальные интересы.

Так что делает ницшеанец, наблюдая такую победу конкурента? – Он издевается над духовными интересами этой обожаемой ленинцами массы. Но как?! Подсознательно. Он берёт интересы массы и самообманно делает их своими. Масса любит цирк – дать ей в театре цирк.

Я давно считаю, не без оснований, что бывают самообманные идеалы. Пример из жизни. Я знал мальчика-аутиста. У него не получалось общаться со сверстниками, и он гулял один. Проходя мимо одного дома, его всегда облаивала с балкона собака. Он по ней скучал, когда его на лето увозили к бабушке. "Я хочу домой". – "А кто там тебя ждёт?" – "У меня там есть собака".

Вот так и Мейерхольд – подсознательно хотел сказать "фэ" советской власти, самообманно (аж в партию большевиков вступил), её принимая.

Труппа Александринского театра, с которой он работал, тоже хотела подобное. Экспроприируют же богатых вокруг. Как с этим сжиться (хоть ты, артист, не так уж и богат, но всё же)? – Надо поставить на театре нечто самообманное, мол, самим нам не нужно богатство. С толстовством позаигрывать, самообманывая себя, что так они принимают победившую революцию. И – "путями… печального христианского непротивления" (Золотницкий. Мейерхольд. Роман с советской властью. М., 1999. С. 13) – они ставят пьесу "Пётр Хлебник" Льва Толстого, представленную "мистерией всерьёз". Где "нечеловеческий лаконизм", где "Почти нечего говорить, нечего исполнять", где "длиннейшие паузы", где актёры "свои два-три слова… произносили если не с достаточной полнотой, то с полным достоинством", где "Уралов… сумел бросать эти какие-то неживые или последние слова", где дошли "вплоть до запрещения аплодировать между действиями", где колоссальная "трудность для постановки и исполнения", где переданы "те примитивы, в каких народ рисует себе всякую легенду", когда "В наши дни кровавого ужаса каждая нота из жизни такого человека [Толстого, прототипа Петра Хлебника], напоминая о величии его души, должна восстановлять грезы о мировой гармонии" (Кузмин. Витвицкая. http://teatr-lib.ru/Library/Mejerhold_v_kritike/Meyerhold_v_kritike_1898_1918/#_Toc198277930).

Я прочёл эту пьесу. Бр. Вот уж воистину лев этот Толстой со своим толстовством. – Страшной заразительной силы это его произведение прикладного искусства (приложимость его – к идее толстовства, произведение призвано усиливать переживание толстовца). И сила эта в лаконизме.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Внутренность дома. На первом плане сидят жена и дочь Петра. В глубине сцены кровать, на которой лежит Петр, мечется и бредит.

ЯВЛЕНИЕ 1-е

Петр.

Разбойники, разорили. Куда столько муки всыпали. Плати деньги. Режь. Царь. Цветы заиграли. Прощайте. (Затихает.)

Жена.

Вот уже вечером третий день будет, а всё не лучше. Как бы не помер.

Входит юродивая.

Юродивая.

Здравствуй, девонька. Всё плачешь. Мужа хоронить хочешь. Не робей, не помрет. Не готов еще он. 30 лет деньги собирал, теперь столько еще лет надо деньги расшвыривать. Тогда только готов будет.

Мать.

Будет тебе, Дунюшка, пустяки говорить. Поесть хочешь?

Юродивая.

Не надо мне есть. Эй, старик, спишь, что ли?

Дочь уходит.

Петр (прислушивается).

Юродивая.

Нельзя богатому внить в царство божие. Не пролезешь, зацепишься. А не пролезешь, в ад к муринам попадешь.

И всё. Нет. Было ещё видение Страшного Суда, репортажем-для-себя вслух произнесённое им, видящим в видении, что один хлеб, брошенный им, чтоб наказать нищего, как камнем (это было в первом действии), перевесил на весах все его грехи. И этого хватило, чтоб богатый человек отказался от богатства (последующие действия), а раз семья не даёт продать дом, то раб (Елизар) пусть продаст Петра самого (будто Пётр раб Елизара) и деньги – бедным.

И не в том дело, что, читая, веришь, ибо: Действие происходит в III столетии в Сирии (время и место расцвета христианства), - а в том, что этот лаконизм потрясает. (Мне, конечно, легко применить такую хвалу по отношению ко Льву Николаевичу, но это действительно так.) Толстой писал это в конце XIX века, я читаю в начале XXI-го – капитализм и тогда, и сейчас. Идея собственности сильна колоссально. Немыслимым должен бы казаться поступок Петра реалистам-прокапиталистам. А из-за такой простоты повествования – озадачивает: а ведь правда, мыслим же и не материалистический, так сказать, подход к жизни. Ну мыслим же. Просто наоборот и всё. Как свершившаяся революция. Свершилась же, о ужас… (Это я перенёсся в 1918-й год и представил себя не революционером.)

Труппа Мейерхольда, наверно, тоже была впечатлена неизвестным до того времени произведением Льва Толстого. Вот и играли (10 лет со смерти Толстого было в том году) истово, "с полным достоинством". Чтоб тихо противостоять этой, насквозь внешне-материалистическими мотивами движимой революции. – Себя, мол, надо переделывать, а не внешний мир. Самому – себя.

"Труппа щедро вложила в неё [пьесу] всё, что за душой имела. С полной верой в полезность своей проповеди талантливые актеры [антисоветчики, приспосабливающиеся к советам] звали людей очиститься от скверны, отряхнуть прах прошедшего, обуздать гордыню и с легким сердцем войти в новую, опрокинутую, пугающую реальность" (Золотницкий. Мейерхольд. Роман с советской властью. М., 1999. С. 15).

Но то – вся труппа. А по отдельности артисты имели и собственные цели.

""Ни к одной роли, даже к гоголевскому городничему, я не подходил с таким трепетом, с таким благоговением, как к Хлебнику… — признавался Уралов. — Чувствую какой-то подъем, какое-то упоение ролью"… жестокость богача получилась у него нагляднее" (Там же).

Воспитанник ницшеанца Станиславского, ну ему что бы ни играть, лишь бы тонко, аристократизм же – его идеал. Совсем не образ "печального христианского непротивления" получался. Но Уралов этого не осознавал, наверно. Думал, что играет миракль (религиозно-назидательное представление о чуде). Думал, что он здорово назидает.

Похоже – и художник постановки, Головин.

Головин. Комната в доме богача. Эскиз декорации к пьесе Л. Н. Толстого "Пётр-хлебник", 1918. —

Бумага, акварель, гуашь.

Головин. Комната привратника. Эскиз декорации к пьесе Л. Н. Толстого "Петр-хлебник". 1918.

Головин преследовал тоже свою цель в декорациях…

"Таинственным сумраком полнились древние жилища" (Там же. С. 13).

Но.

Вы чувствуете контрастное обнаружение смерти в блестящей декорации?

"При всем увлечении головинским обаянием никогда не исчезало впечатление непрочности, зыбкости, "мимолетности" столь прекрасного искусства и чувство досады за "прикрепление" этого искусства также к непрочным, зыбким и мимолетным формам, в какие воплощается все театрально-зрелищное. Жило только сегодняшнее, чуждое заботам о сохранении памяти о себе и своем искусстве в будущем. Одно это уже немного раскрывает за… гармониями живописных узоров суть свою: психику эпохи лицедеев "Пира во время чумы"" (Асафьев Б. В. Русская живопись. Мысли и думы. Л.-М., 1966. С. 93).

Шёл же 1918-й год.

Головин был тоже ницшеанец и тоже выражал себя (ценность мига, а там… пускай ведут за все твои дела на самый страшный суд). "В своих декорациях А. Я. Головин показал петроградским театралам и дышащую зноем синеву сирийского неба, и таинственный полумрак египетских жилищ, и залитую потоками солнца восточную базарную площадь, где достиг пределов театральной иллюзорности" (В. Н. Соловьёв. http://teatr-lib.ru/Library/Mejerhold_v_kritike/Meyerhold_v_kritike_1898_1918/#_Toc198277930).

"На этот раз Мейерхольд оказался как бы режиссёром-исполнителем при творцах-актёрах" (Золотницкий. Мейерхольд. Роман с советской властью. М., 1999. С. 14).

Но он использовал нечуткость зрителей: им казалось, что "Материальное, плотское преобладало над духовным… во всем спектакле" (Там же. С. 15). И это было хорошо для Мейерхольда: преобладало то, что нравится презренной серой (но это спрятано в подсознании режиссёра) массе. Экзотику он дал.

"…выдвинут на первый план колорит Востока, где проходит жизнь Петра Хлебника. Восток с его философским спокойствием, негой и сладострастием, с пестротой костюмов и яркостью ландшафта… солнечной ленью сомлели группы "живого товара", продавцов и покупателей на базаре, который г. Мейерхольд сделал центром постановки. Пластические движения, гордый презрительный взгляд невольницы (г-жа Иванова) остались в памяти… Неодухотворенные, грубо физиологические люди двигались на сцене… Очень резко и крикливо ведет свои обращения к Петру Мытарю его жена (г-жа Данилова)… беснующийся исступленный нищий, которого изображает г. Пантелеев" (Витвицкая. http://teatr-lib.ru/Library/Mejerhold_v_kritike/Meyerhold_v_kritike_1898_1918/#Rome_Text_333).

Экзотику Мейерхольд дал. Чтоб ахали тёмные люди. Картины "фантастически-сказочного Востока" (В. Н. Соловьёв – учитель А. Райкина. Там же). – Начиналась эра массового искусства. Попсы. Впрочем, пока – по инерции, наверно, – довольно качественной. "Пользуясь передним занавесом как средством театральной выразительности и различно его перемещая, режиссер с надлежащим художественным тактом размещал на сценической площадке театральных персонажей и построил свой постановочный план на самодовлеющей ценности отдельных групповых сочетаний [искусство для искусства]" (Там же). Паузы между предложениями и даже словами (смысл-то в словах огромный, потому и паузы – актёрам ТАК было нужно) Мейерхольд, - в борьбе с Толстым и с актёрами, - заполнил "довольно продолжительной музыкой, не всегда объяснимой, что давало впечатление совсем неподходящее и очень мелкое каких-то "настроений", которых совершенно нет в этом страшном, загробном произведении. Начало 5-й картины <…> минут пять спит немой раб под музыку, странно и некстати даже до смешного. Опять спящий и бесплодный базар, по которому, будто чтобы подчеркнуть пустынность, бродит мальчик с мелким товаром, неприятно поражает поверхностной выдумкой." (Кузмин. Там же). – Так это Кузмину, в прошлом дворянину, не понятно и неприятно. А народу было хорошо.

Старомодные же зрители и критики не понимали, что творится?

"…раб Елизар, вся роль которого очень странно понята режиссером, тормошливо и совершенно недостойно исполнена, да сцена с доктором, опять некстати размельченная" (Кузмин. Там же.)

По тексту пьесы это вполне можно представить и, может, даже заставить засмеяться.

2-й покупатель.

(Подходит к Петру.) На какую годен работу?

Елизар (тихо).

Не могу, уволь.

Петр.

Помни, что ты поклялся, не погуби меня. (К покупателю.) Гожусь на всякую. Могу и черную работу, и писать и считать могу.

2-й покупатель.

Что просишь?

Петр (шопотом Елизару).

Говори: сто гривен.

Елизар.

Сто гривен.

ЯВЛЕНИЕ 2-е

Подходят два египтянина.

1-й египтянин (к покупателю).

Для чего торгуете?

2-й покупатель.

Мне в черную работу надо. А этот и писать и считать умеет, а такие на тяжелый труд ненадежны.

1-й египтянин.

А мне такого и нужно. По нашей торговле дорогими каменьями нужно не тяжелую работу, а чистоту, расчетливость и верность.

Петр.

Хозяин, возьми меня, будешь доволен. Буду служить, как сын отцу родному.

1-й египтянин.

Ты мне нравишься. (К Елизару.) Какая цена?

Елизар.

Сто гривен.

1-й египтянин.

Получи деньги.

Елизар (плачет).

Не могу.

Петр (обнимает Елизара).

Прощай. Отдай же деньги, как я сказал тебе.

Елизар.

Всё сделаю, только бы душа твоя была покойна. Прощай, дорогой хозяин.

Петр.

Молчи. (Уходит с египтянином.)

Елизар один плачет.

Мейерхольду "тормошливо" было нужно простой народ веселить. А пришли на спектакль в глубине души антисоветские или истинно советские интеллигенты и разозлились.

"звучали упреки… в преизбытке подробностей экзотической среды. "Картиной базара можно было любоваться, позабыв о пьесе, — писал В. П. Полонский. — Но это торжество декоративности, дополненное нежной музыкой Мервольфа, затуманило содержание легенды. Оно было подавлено красотой драпировок, яркостью живописи, этнографической роскошью быта, роскошью, для легенды ненужной и неприятной"" (Золотницкий. С. 14-15).

Так то – Полонский, из газеты Горького.

"Уходя после этого спектакля, думаешь: почему это некоторым режиссерам автор представляется лишь тем топором, к которому можно прибавить любую приправу и изготовить из него любое кушанье по режиссерскому вкусу" (Витвицкая. Там же).

Так то Витвицкая, через год эмигрировавшая в Латвию.

"Б. Никонов писал: "Толстого насильно потащили на громадную "образцовую" сцену, предали в руки г. Мейерхольду, изломанное и изысканное режиссерство которого бесконечно и безнадежно далеко от величавой простоты Толстого"; критик утверждал, что Мейерхольд приложил все усилия, "чтобы задавить Толстого мизансценой"" (http://teatr-lib.ru/Library/Mejerhold_v_kritike/Meyerhold_v_kritike_1898_1918/#Rome_Text_333).

Раз Мейерхольд по глубинной сути выступал против советской власти за то, что та занимается с народом в первую очередь материальным и плюёт на духовное, то он становился в позицию авангардиста, бегущего впереди революции. Как и Маяковский, собственно, имевший массу претензий к власти. Оба, соответственно, плохо кончили. То есть, при всей нереалистичности (были войны, угрозы войн и власти было не до духовности), - при всей нереалистичности их позиции, есть в ней какая-то правота. Ведь действительно погиб строй, лживо называвший себя социалистическим, от того же, на что больше всего внимания обращали его руководители – от перекоса в материальное (вооружение не в счёт – там всё было в порядке; потребительство – в счёт). Не в потребительстве надо было соревноваться с капитализмом.

22 сентября 2014 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.pereplet.ru/volozhin/239.html#239

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)