Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин.

Козаков. Покровские ворота.

Окуджава. Живописцы.

Васильев. Портрет Вани Ефтеева.

Художественный смысл.

Осознанные повторы косвенно говорят об озабоченности тем, что стало с социализмом. И поэтому, в 82-м, Козаков мог, беря эту песню в качестве музыкального эпиграфа, отнестись к замыслу телефильма не как к произведению постмодернистскому или как к искусству для искусства.

 

Куда – из-под крыла?

 

Живут не для радости, а для совести.

Савва Игнатьич.

Зорин. Покровские ворота.

Хочу приняться за чрезвычайно сомнительное дело. Открыть скрытый смысл восхитительного кино “Покровские ворота” (1982). Раз. И два – сделать это в связи со слабеньким стишком моей покойной супруги, Наташи, Гойхман в девичестве, написанным ею, хоть и после школы, но детский, вовсе, вроде, не художественный, вполне себе публицистический, нечто прикладное, для классной или школьной стенгазеты, даже на институтскую не тянущий, соответственно, никогда никому не показанный, а всё же почему-то сохранённый на всю жизнь (наверно, из-за мамы, бывшей против опаснейших походов, которые были фундаментом её мировоззрения), - сохранённый на всю жизнь и утаённый, пусть и просто по инерции.

Вот он.

Родителям.

 

Родители наши с врагами сражались,

Родители строили новую жизнь.

Руками своими они согревали

Беспомощный, маленький социализм.

А потом родились дети,

Все заботы теперь – для них.

Но ведь дети – люди, не идеи,

Не нужно решать за них и двигать их.

Но слепая любовь боится бурь.

И забыты тревожной юности ветры.

Чтобы чего не случилось вдруг,

В детях любовью гасят человека.

Детям заботы с ладушками вхлопали,

Чтобы не пришлось ребяткам напролом идти,

Чтобы дети от рожденья топали

По заранее устланному мягкому пути.

Юные, не слушайте вы родителей,

Если они вам поперёк идут,

Сами счастье себе берите,

Сами проламывайте к счастью путь.

Юность, говорят, жестока бывает,

Но и жестокость справедливая есть.

Если мать от борьбы укрывает,

Нужно уйти от неё суметь.

Все птенцы становятся птицами,

Только не делайте из птенцов поросят.

Если вам трудно, нужно крепиться,

Но не мешайте детям летать.

Ведь не в том родительство, чтоб родить,

А в том, чтоб воспитывать и растить,

В том, чтоб вовремя с пути сойти,

Если дети на правильном пути.

Пусть наша юность, романтики звёздные,

Грудью дорогу проложит себе,

Не забывайте, родители, помните,

Детям скажите, что счастье в борьбе.

Об этом стихотворении я вспомнил, в который раз посмотрев по телевизору “Покровские ворота” и всерьёз задав себе вопрос, почему этот телефильм был для моей жены самым-самым. – И меня осенило…

Я в тот же день, на несколько часов раньше, получил эссе Старцева (см. тут) с предложением поместить у себя на сайте, что и сделал с удовольствием, связав его принципиальную самодеятельность бардовской песни с самоуправлением, главным словом в читаемой мною в это время книге Шубина “Социализм. “Золотой век” теории” (http://lib.rus.ec/b/262767/read). Я был под впечатлением от той огромной силы правды, пробивающейся сквозь, можно сказать, столетия. Дело в том, что социализмов-то два, а нам, большинству, известен только один – государственный. Который потерпел всемирно-историческое поражение в конце ХХ столетия.

Второй социализм, по-моему, пробивается и в искренности стишка Наташи, и в мягкости насмешки Козакова над погибнущим – через 9 лет относительно года создания телефильма – социализмом государственным.

Второй социализм – общинный, с самоуправлением. И жизнь в старой Москве была во многом общинная. В коммунальных квартирах – так снято – двери почти не закрыты, и все страсти – у всех на виду. И вот эта общинная жизнь прекратилась в эпоху так называемой хрущёвской оттепели, когда начался массовый исход народа из коммунальных квартир – в хрущобы. И Козаков, режиссёр, ещё и играющий на тридцать лет повзрослевшего Костика из того исхода, мимикой грустит о прежней, доисходной, жизни. И сценой снесения дома, где он когда-то жил, грустит – явно не по молодости, а по общинности.

Это вам не то, что у Зорина в начале одноименной пьесы 1974 года.

“ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ОСЕНЬ

Речитатив

Голос Костика.

Москва. Пятидесятые годы.

Они уже скрылись за поворотом,

Они уже стали старыми письмами

И пожелтевшими подшивками.

Но стоит рукой прикрыть глаза,

Вижу еще не снятые рельсы,

Еще не отмененные рейсы,

Здания, еще не снесенные,

И незастроенные пустыри.

Еще от Мневников до Давыдкова

Столько домов еще не взметнулось,

Столько домов, в которых сегодня

Ждут и ревнуют, глядят в телевизоры

И собираются по вечерам.

Столько домов, где клубятся страсти,

Зреют мысли, цветут надежды,

В которых дети становятся взрослыми

И выпархивают из гнезд.

Одни обернутся, другие — нет,

Иные вернутся, иные — нет.

Столько домов еще на ватманах

Или даже — в воображении.

Чертаново — за городской чертою,

Тропинки Тропарева безлюдны.

Москва… Пятидесятые годы…

Мой сосед бредет по Рождественке.

Это интеллектуал и чудак.

А на Рождественском бульваре

Шепчутся под ногами листья,

Это спешит московская осень

В порыжевшем дождевике”.

Нет, и у Зорина есть какой-то минор. О каком-то метафизическом течении времени… О физической осени… О состарившемся дождевике…

Но не об общинной жизни! Как у Козакова.

И у Наташи есть грусть и противопоставление: “Беспомощный, маленький социализм. / А потом…”

Я грубо примысливаю: в первые-то годы советской власти (о чём вначале у Наташи) коммуны всё-таки были… И Наташе, отличнице в школе, было это прекрасно известно. И откуда-то ж пришла к ним, студентам, мысль устроить в Крыму общину… Даже землю было им соглашались выделить…

В это ли время написан тот стих? Не узнаешь… Или: землю-то по недоразумению власти соглашались выделить? “…дети на правильном пути…” Коммуна ли имеется в виду? Не обманывали ль они власти, прося землю? Не по недомыслию ли власть соглашалась? Это ж был бы подкоп под неё, под власть, не допускающую самоуправления.

“Пусть наша юность, романтики звёздные, / Грудью дорогу проложит себе…” Имеется в виду честная, открытая борьба. С кем? С властью? Колеблющейся: выделять землю, не выделять… - Не узнаешь.

Два обстоятельства безусловны: мечта о коммуне была (знаю лично) и конфликт поколений – тоже (видно по тексту). Причём власть родителей понимается как власть любящая, своя.

Как и в кино, и в пьесе.

Не пугайтесь, но Маргарита Павловна – образ социалистического, так называемого, государства. В сущности не отличающегося от капиталистического социального государства. (Это известно, но не очень: капитализм, учитывая сперва рабочее движение, а потом – факт существования СССР с его социальным государством, - капитализм принуждён был пойти на манёвр, сделать и у себя социальное государство. На этом манёвре капитализм СССР даже обошёл, и его трудящиеся массы заимели уровень жизни больший, чем в СССР.)

Я понимаю, насколько политизация оскорбляет такой весёлый телефильм, но… Это из него вполне философские слова:

“Люди эмоционального склада нуждаются в некотором руководстве”.

“Осчастливить против желанья – нельзя”.

Желание Наташи и её друзей, помимо жизни коммуной, ходить в походы высшей сложности (из-за них-то и написано её стихотворение) как раз и было образом освобождения от любящего государства. А в том её стихотворении, где родителям противопоставлена борьба, летание и бури, тоже сказывается подспудная тяга ко второму социализму.

Он естественен, потому отовсюду и лезет.

А вот социальное государство – противоестественно. Потому и колеблется в капиталистическом мире экономическая политика от свободного рынка к регулируемому и обратно, и ещё раз обратно, и так всегда. Потому и реставрация капитализма произошла на территории СССР. Власти надоело прятать свои привилегии. А отказ власти от привилегий, от власти – тем более противоестествен. Вот образом этой противоестественности и является желание Маргариты Павловны жить втроём, с нынешним и бывшим мужем: с одним – спать, другого – обихаживать.

Комизм? – Да. И это потому, что у самой советской власти был какой-то самообман насчёт себя. Это ж были всё-таки коммунисты. А по их теории в последнем итоге государства-то уже не будет. Есть оно только пока. И оно – заботящееся о подвластных.

М а р г а р и т а. Веселитесь? [Её подопечный бывший муж удрал от её опеки.] И в самом деле, почему бы не веселиться! Всего-навсего человека обрекли на верную гибель [тот недотёпа в быту]. Нечего сказать — молодцы. Я — злой гений, а вы — благодетели. Вы ему желаете счастья, ну а я, разумеется, — зла. Вот что, Костик, я вам скажу — не Велюрову, он орудие: вы еще очень и очень молоды. Очень многого вам не дано понять [совкам естественно, чтоб с ними нянчились]”.

В общем, коммунисты хотели видеть себя любимой властью.

Не все ж они скурвились ради привилегий и властных функций, которые сами есть сверхпривилегия, и в 1974-м, и в 1982-м. Горбачёв – уже да (по его признанию о своих мыслях от посещения западноевропейских курортов во время отпусков). Горбачёву оставалось 3 года до прихода к власти и, пользуясь ею, до перемены курса с засекреченных потребительских привилегий на незасекреченные. А Зорину в 74-м и Козакову в 82-м всё было ясно? Козакову разрешили снимать телефильм только за согласие сыграть Дзержинского. А тот был за Мировую Революцию, а не за второй социализм. Так что? Козаков социализмы различал? – Похоже, что да (эмигрировав вскоре в Израиль, Козаков всё-таки не вписался в ту страну воинствующего мещанства; что бы он ни говорил про это, а остаётся вероятность, что в России что-то от социализма осталось и после краха социализма (Саввино: “Живут не для радости, а для совести”) - раз, и два – Козаков, поскольку вернулся в Россию, остался всё-таки социалистическим человеком, как ни опозорился на весь мир государственный социализм). И отсюда эта любовность рисуемой им картины общинной жизни. (Я помню, помню, что истинный художник любит и отрицательного героя, как Гоголь Хлестакова, например. Но.)

Например, этот Савранский. Особенно, когда он раз за разом, невероятно часто, врывается во двор на своём мотоцикле и дымит им немилосердно, а все кашляют, морщатся, и… хоть бы кто слово поперёк сказал.

Или как Велюров подкачал в самый ответственный момент, когда он был нужен как свидетель на свадьбе… взял и напился. И так уж на него разве обиделись?

А как Костик увёл Свету из-под носа приударившего за той Велюрова. А ведь ничего с нею “не сделал” и “отдал” в итоге.

Ну что это за неприятности коммунальной квартиры – нарочито мелкие. Хоботов, вечно всё ломающий, срывает и срывает карандаш, висящий на стене возле телефона в коридоре и тётке Костика создаёт неудобства при записывании телефонов Костикиных женщин, звонящих ему.

А это неуместное возмущение Велюрова этой тётей за то, что она громко кричит в телефон (Савва Игнатьич что-то точит в своей комнате, и плохо слышно). У Велюрова нелады с его автором, и он срывает зло на соседке, а та… сама вежливость: “Простите меня ради бога, я не хотела”.

А это пиликание на скрипке Яши. Маргарита Павловна ж не может сосредоточиться над своей на дом взятой работой, что ли, и недовольно морщится. Всего лишь. И… тут же бросает свои занятия и с очаровательной улыбкой обращается к Савве, играющему в домино во дворе – соскучилась: давно не дёргала своего раба.

И ведь целая бесконечность, кажется, видна за каждой секундой экранной жизни любого персонажа. Этот Яша со скрипкой – больше никогда не появящийся в кадре – украдкой передвигается к краю балкона, чтоб видеть сверстников, пинающих мяч на дворе, в котором повернуться негде, фигурально выражаясь. За Яшей следит тут же сидящий дедушка (его мы тоже больше не увидим). Яша ж ленится играть на скрипке, а из него хотят сделать второго Ойстраха. Самому дедушке скучно следить, и он взял с собой журнал. Вот этим и пользуется Яша, следя глазами за пацанами.

А эта из лучших побуждений “насильно” сделанная Хоботову операция по удалению аппендикса… Сыграно ж так, что верится, что такое мыслимо. Всё – неформально. Все – свои. Сказала Маргарита Павловна по телефону своей знакомой хирургше, что у Хоботова аппендицит – того положили на операционный стол и отключили сознание, минуя приёмный покой.

И – никакой авторской злобы против тенденции “осчастливить против желанья”. Более того, очень и очень хорошо показано, насколько это в интересах осчастливливаемого. Хоботов (одна фамилия чего стоит) такой слон в посудной лавке, что может, веришь этому, сделать несчастной женщину, с которой будет жить.

Вот и Наташа очень хорошо, наверно, чувствовала этот соблазн оказаться под опекой, соблазн, которому она по жизни поддалась, как и все несостоявшиеся коммунары, друзья её молодости. Эту комедию она смотрела не как трагедию, а как именно комедию – та ж такая вкусная, эти секунды, доли секунд экранной жизни – такие убедительные. Боже!

Как влюбляется во влюбившегося в неё Хоботова Людочка! На наших глазах! 45 секунд – а уже всё: она пропала:

“- Благодарю!

О благодарю!

Мне было так хорошо!

- Я… рада.

- Вы… так это делали!..

- Х-ха… В самом деле?!.

- Вы… вы прекрасно… кололи.

- Ну что вы!..

- Вы знаете, я ничего не почувствовал.

- Жаль.

- Нет, вы меня не так поняли. Я… не почувствовал… там… куда шприц входил. Вообще-то я очень почувствовал!

- Но… это был последний укол…”.

Сравните с пьесой Зорина:

Процедурная. Людочка и Хоботов.

Х о б о т о в (подтягивая брюки и поправляя галстук). Благодарю вас. О, благодарю.

Л ю д о ч к а. Ну вот, это был последний укол”.

В кино ж – бальзам на рану. Заразительность! Вот, что значит делать свою жизнь самому, как сам хочешь. Тонешь в этих долях секунд какого-то невероятно точного психологизма, и… Забываешь о собственной погубленной жизни. Погубленной патернализмом.

Хоботов, наверно, нарочно сделан таким немолодым, очкариком, толстеньким, лысеньким, неуклюжим и непреуспевшим, чтоб не годиться для любви по расчёту, которая хорошо приспособлена для торжества патернализма.

Зато обаяние, душа!...

Кино – фабрика грёз? – А почему бы и нет, - как бы отвечает Козаков.

И Наташа упивалась этим гимном человеку, вырвавшемуся из-под крыла, сама сдавшаяся обстоятельствам.

Но что если Козаков ЗНАЛ, политически знал, куда рвались из государственного социализма? Я вот только сейчас догадался, а он – знал!.. И, когда все – кажется 30 лет спустя – бочку зла катили на советский социализм, Козаков прикровенно выступил за социализм-самоуправление, способный тихо-мирно врасти в политического конкурента и переродить того на свой лад… И не нужна была б реставрация капитализма и развал СССР… Если б мы ВСЕ ТОГДА поняли…

И Наташа б осталась жить.

А может, ничего-то Козаков не знал в политике… А просто во всём разочаровался. И просто надо всем посмеивается. Ибо ничто, мол, не стоит того, чтоб относиться к тому серьёзно. Постмодернизм, короче, модный в 82-м на Западе.

Уж как, казалось бы, поглощена Людочка разговором с влюблённым в неё Хоботовым. Какая гамма чувств в ней бушует. Ошарашена собственной чувствительностью к его словам. Польщена. А при этом внимательнейше готовится к уколу следующему по очереди пациенту. Благодарна Хоботову. А не спускает глаз со шприца. Это, правда, чтоб что-то делать. Чтоб скрыть свою радость от всё-таки ещё постороннего человека. И – быстрый взгляд на него. Чтоб ещё и глазами убедиться, что он не фальшивит. И ещё взгляд. “А он ничего, обаятельный…” - говорит её лицо. Есть повод задержать свой взгляд на его приятном лице, и она задерживает. Шприц уплывает из её внимания. Она, как сомнамбула, всем корпусом поворачивается к Хоботову, и душа её отправляется лететь к нему навстречу. Она опускает от скромности взгляд ему на грудь. Та распахнута, он ещё не успел застегнуться после укола. Она этого, однако, не видит. Её мысли в проблеме – это последний укол, и они больше не увидятся, а ей этого не хочется. Она с тревогой смотрит ему в глаза. Ждёт его инициативы. Они стоят очень близко друг к другу. Между ними летают флюиды взаимной симпатии. Нарастает микротрагизм ожидания расставания. – Это хронометраж тех же 45 секунд…

Но вот в медленно приоткрывающуюся дверь процедурной вдвигается мясистый кулак и стучится, мол, что-то задерживаетесь, сестра!

И мы слышим лаконично-отстранённый Людочкин голос, меланхолично отвечающий на стук: “Н-да”.

Где её озноб, который её, наверно, всю охватил от прикосновения Хоботова, вытребовавшего у неё позволения поцеловать ей руку на прощанье. Она ж аж глаза закрыла.

В дверь вдвигается наглая ряха нетерпеливого пациента. А ещё до этого, открывающейся двери, Людочка, властно подняв подбородок, вполне командирским голосом командует: “Закройте дверь!”

Людочка была не только где-то в поднебесье из-за всплеска чувств от этого поцелуя, а и тут вот она, командир, поскольку олицетворяет собою государство, обеспечивающее витаминизацию населения в качестве профилактической меры против осенних простудных заболеваний.

Козаков же – результат этого микропротивочувствия – смеётся! Над нею, над Хоботовым, над нетерпеливым пациентом и над нами, успевшими пустить слюни от эротической, в сущности, сцены (при всей целомудренности её). – Надо всем смеётся!!.

Эта стремительность, при всей убедительности – всё же потрясающая стремительность процесса влюбления в себя женщины…

Ещё похлеще – Анна Адамовна:

Звонок в дверь. Костик оставляет собравшегося уходить Велюрова и открывает. И… широким, утрировано театральным жестом приглашает.

- Анна Адамовна!

Шёпотом из-за того, что пересохло у неё в горле, она:

- Здравствуйте.

Костик пафосно, на зрителя (Велюрова? или на саму Анну Адамовну, не решившую ещё, какой знаменитой театральной сцене соответствует её поступок):

- Что так поздно?

Анна Адамовна (в важных очках, но очень какая-то – вопреки тому что её называют аж по имени-отчеству – девчачья вся, с чёлкой на лбу. И – срывающимся голосом):

- Сама не знаю. Ох.

- У меня же свадьба сегодня (галантно снимая с неё зимнее пальто).

- Как?! (Упавшим голосом, испугано расширяя глаза, спрашивает Анна Адамовна)

- Я свидетель. Со стороны жениха.

- А (Улыбается А.А.)

- А это (церемонный поклон Велюрову) свидетель невесты. (И ведёт ту, как сомнамбулу)

- Очень приятно (Срываясь от волнения на полушёпот. Велюров ошарашено – женщина-то – красивая – снимает шапку).

- Ой, я не знаю (тем же полушёпотом)… Я всё думала, думала… (А Костик галантно ведёт за талию, как в танце. Она останавливается и украдкой – ненужный свидетель же – огладывается на Велюрова в дверях) Зай-ти? Не зайти? Ох… (Махает рукой в красивой перчатке. Ещё раз оглядывается на ненужного свидетеля, извинительно чуть кланяясь ему, представителю общества и общественной нравственности). Ну я на минутку.

- О чём тут думать? (На зрителя, громко, театрально) Книги вас ждут!

- Ох… (Опять отрешённо взмахивает ладонью, но уже счастливо улыбаясь) Я вся такая несуразная!.. Вся угловатая такая… (Испуганно оглядывается на свидетеля грехопадения) Такая… (рвёт с шеи газовый шарфик) противоре-чи-вая! (И, оскалившись от нетерпения, и вытянув вперёд лебединую шею…) Я вся… (бегом устремилась в комнату Костика, стуча сапожками. И дверь комнаты Костика захлопнулась перед носом заворожённого происходящим и полетевшего вслед за женщиной, как бабочка в огонь, Велюрова.)

50 секунд.

Не насмешка ль над любовью?

То же с телеграммой Свете этого самовозбудившегося от одного вида Светы в плавательном бассейне, - этого Велюрова: “Схожу ума”. При всей безумности порыва… такое скупердяйство.

А это имя девушки, на которой женится Костик… Рита! Не Алевтина, как у Зорина. А такое же, как у командирши Маргариты Паллны… И этот бравурный марш-уход под каблук будущей жене – ряд триумфальных телефонных прощаний Костика со своими возлюбленными.

Или это Саввино провожание глазами каждой юбки… молодожёна всё-таки.

А эта театральность Маргариты Павловны, раскинув руки ставшей в дверях (защищая Людочку от будущих страданий из-за недотёпы Хоботова): “Это мой крест!”

Надо всем смеётся Козаков?!. Не только над государственным социализмом?

Или всё у него так изящно, что не в смехе над чем бы то ни было дело, а в искусстве для искусства, которому совершенно всё равно всё, что не изящество и тонкость?..

Но.

У этого телефильма есть музыкальный эпиграф. “Живописцы” Окуджавы. 1959 года.

А эпиграф – правило такое – имеет то свойство, что сжато от чужого имени выражает то, что хотел сказать автор своим произведением.

В 1959 году Окуджава был вполне левым шестидесятником. А те замахнулись исправить пошедший куда-то не туда социализм.

Посвящена песня живописцу Юрию Васильевичу Васильеву. Надо вникнуть и в него, чтоб удалось вникнуть и в песню. Но, жаль, не датированы его произведения. А он стал абстракционистом что ли, и в 1962 году участвовал в выставке, подвергшейся хрущёвскому разгрому за неучёт вкусов и интересов простого народа. В 59-м до 62-го оставалось три года, и может, конечно, быть, что были готовы (и Окуджава их мог видеть) и абстракционистские его вещи, которые, может, тоже говорили о неучёте интересов простого народа. Абстракционисты, это известно (см. тут и тут), исходили из огромного идейного напряжения, приступая к созданию своих произведений. Так я возьму огромного напряжения обычную вещь Васильева – “Портрет Вани Ефтеева”.

Далее.

Смею предположить, что Васильев подпал под влияние ошибочного суждения, что Ван Гог – коллективист, и потому выразил, глядя на родившийся при нём империализм, предсказание ужасов, какие постигли человечество в ХХ веке. Выразил – оживлением аж неподвижности – прямо каким-то вибрированием мазков чистого цвета.

Что-то такое я вижу в “Портрете Вани Ефтеева”. На шее – точно (жёлтые и коричневые отдельные мазки). На одежде – тоже (синие и чёрные). На кепке – откровенная суета мазков. Хоть и не акцентировано всё это. У Ван Гога мазки длиннее и волнистее. У Васильева на красном фоне длина велика (красных), но они не отдельные, а слиты. Напряжения, огромного, он, впрочем, достиг. А тут ещё это потрясающее лицо народного философа.

Красный фон и красные отсветы на лице, шее и груди рабочего, заставляют думать, что он смотрит на открытый огонь какой-то печи, скажем, кузнечной, пока там нагреваются стальные заготовки перед ковкой. А о чём только ни думается, когда смотришь в огонь… И созданное выражением лица, взгляда и вангоговскими мазками напряжение говорит, что на нём лично, как представителе рабочего класса, народа, в полной мере сказались те ужасы ХХ века, которые – наши – назывались ошибками построения социализма.

Зла нет в лице и картине – философ.

Об этом государственном социализме, - хочется сказать,- задумался простой народ.

Вот и Окуджава воспевает (отказом от официальной, лживой, советской грандиозности в пользу простых географических наименований: Арбат, Тверская), - воспевает поворот внимания к простому, - не народу даже, - а к персонам из простого народа (слушать тут).

 

Живописцы, окуните ваши кисти

В суету дворов арбатских и в зарю,

Чтобы были ваши кисти, словно листья,

Словно листья, словно листья к ноябрю.

Окуните ваши кисти в голубое,

По традиции забытой городской,

Нарисуйте и прилежно и с любовью,

Как с любовью мы проходим по Тверской.

Мостовая пусть качнётся, как очнётся!

Пусть начнётся, что ещё не началось!

Вы рисуйте, вы рисуйте, вам зачтётся…

Что гадать нам: удалось — не удалось,

Вы, как судьи, нарисуйте наши судьбы,

Нашу зиму, наше лето, и весну…

Ничего, что мы — чужие, вы рисуйте!

Я потом, что непонятно, объясню.

Почему я говорю “воспевает”? – Потому что в ранг поэзии вводит “суету дворов арбатских и … зарю”. – Почему – в ранг поэзии? – Потому что в русском языке поэтично просто уже то, что есть повторы сочетания согласных на коротком отрезке текста, пусть звонкий звук повторится даже и глухим, пусть сочетание даже и гласными будет разорвано (живпиСЦыкиСТи – СуеТу – киСТи - лиСТья). Пусть даже и одиночная фонема явно повторится (двоРов аРбатских и в заРю). – А заря тут при чём? – При том, что на заре, утренней или вечерней, суета сменяется покоем. Замкнутый цикл. Вся жизнь. – А листья? А ноябрь? – Осень же – самое красивое время года… Когда листья желтеют, краснеют. К ноябрю же они опадают. Красота кончается. Зато если кисти-листья лягут – получится живописное полотно.

Повторы согласных есть воздействие напрямую подсознанием писателя на подсознание читателя. Певец стихийно поёт, слушатель, как автомат, отзывается глубиною своей души. И ценным оказывается для обоих – в данном случае – суета и покой, вся жизнь арбатских дворов, маленьких людей.

Иное дело – явное повторение на коротком промежутке паронимов, слов близких по звучанию, но разных по смыслу, или просто одних и тех же слов (словно листья, / Словно листья, словно листья; ваши кисти // ваши кисти; и с любовью, / Как с любовью; качнётся, как очнётся; начнётся, что ещё не началось; Вы рисуйте, вы рисуйте; удалось — не удалось; судьи - судьбы).

Вот и Наташа (жестока бывает, / Но и жестокость справедливая есть; Все птенцы становятся птицами; Ведь не в том родительство, чтоб родить)…

Самоцитата.

“Тут же – страшная глубина. В 60-е поэзия обратилась к опыту начала века, когда началась эпоха перемен (в том числе и из-за тяги к социализму). В 60-е возникла потребность новых перемен – спасения извращённого социализма. А эпоха социальных перемен требует упора на мысль.

“…рассудочность встречает широкое поле для своего развития и широко разавивается у всех цивилизованных народов, переживающих эпоху перелома [о Великой Французской революции речь]” (Плеханов. Литература и эстетика. Т I. М., 1958. С. 94).

“…небывалая [в начале ХХ века] осознанность работы над речью <…> Невиданное ранее распространение и роль играют разного рода манифесты, в которых совершенно точно указываются “необходимые” для подлинной художественности качества речи…” (Кожинов. Происхождение романа. М., 1963. С. 398).

“…он [Хлебников, например] перенес в поэзии центр тяжести с вопросов о звучании [до того в повторах действовавших на подсознание] на вопрос о смысле [действии на сознание]. Для него нет не окрашенного смыслом звучания” (Тынянов http://detective.gumer.info/etc/grigorjev-1.doc).

И – произошёл “паронимический “взрыв”” (там же), эхом повторённый в 60-е”.

Эти осознанные повторы косвенно говорят об озабоченности тем, что стало с социализмом.

Впоследствии, через понятие “социализм с человеческим лицом”, Окуджава перешёл к оправданию реставрации капитализма. Но в 59-м это ещё не выявилось с определённостью. И поэтому, в 82-м, Козаков мог, беря эту песню в качестве музыкального эпиграфа, отнестись к замыслу телефильма не как к произведению постмодернистскому или как к искусству для искусства, что в обоих случаях отрицает живое сочувствие тому, что других волновало тогда ого-го как.

Не исключено и другое, может, и не совсем невероятное. Что Козакова соблазнило именно посвящение Окуджавы. Что он знал абстрактное (или чёрт его знает, что это) творчество Васильева. И одна из картин-загадок навела его на мысль сделать ТАКИМ свой телефильм. (При этом надо полагать, что Васильев просто ради издевки над правительством сделал эту загадку.)

Леда.

По древнегреческой мифологии Зевс явился к Леде в образе белого лебедя и так нежно заигрывал с ней, что Леда не смогла устоять. Советские власти культурно необразованны, думал Васильев. Мифов не знают. Посмотрят и разозлятся, что ничего не понятно.

На самом-то деле там всё понятно. Достаточно просто вглядеться.

Козаков же считал, что государственный социализм плох потому, что правительство плохо. А правительство просто достойно своего народа.

“Когда рабочий получил отдельную квартиру, сытость, добротную одежду, основные знания о мире и поток информации через телевизионный экран, его стало трудно чем-нибудь удивить и увлечь. Его протестная энергия угасла. Он готов терпеть произвол начальника и ритм цеха, если у него не отнимают уже полученных благ и досуга. Он не желает преодолевать стену между трудом и досугом. Досуг пролетария заполняется развлечением, а не учебой, так напоминающей труд <…>

Как справедливо заметила современный философ Н. Герулайтис, в наше время рабочий не стремится к приобретению знаний свыше нормы, данной ему современным обществом, потому что в противном случае он перестал бы быть рабочим” (Шубин. http://lib.rus.ec/b/262767/read).

Вот соответствующим он сделал Савву Игнатьича. Эти немецкие словечки… Натюрлих… Данке шон… Фюнф минут… Зарубежная культура… Вообще культура. Такая будущая жена!.. “Женщина сказочного ума. Занимается Южной Америкой”… Возвышен до общения с интеллигенцией.

Государство совратило гегемона, как Зевс Леду, и не надо гегемону никакого социализма, который только тогда и социализм, когда есть самоуправление.

Пусть надо всеми Козаков добродушно посмеивается, но над Саввой – всё-таки немного злее. И это не интеллигентский снобизм.

Все чего-то достигают. Людочка и Хоботов получают друг друга. Костик и Рита – тоже. Даже у Велюрова со Светой что-то клюёт. Даже Анна Адамовна своё получила. Только тётя Костика, казалось бы… сходила на кладбище, с отвращением, аристократка, смотрит, как “наши показывают французскую жизнь”, с сомнением косится на рекламу “Карнавальной ночи”… Но! Она растворилась в своём племяннике. Она жила его жизнью, его победами над женщинами. И только Савва Игнатьич (женился на Маргарите Павловне – не в счёт, ибо “всё она”). Всё его достижение – нож наточил.

Не в недостижительности дело. Замечательные слова, - что в эпиграфе, - дал Савве Зорин. А вот застой в общественных отношениях (не в экономике) обеспечил гегемон своим несоответствием настоящему социализму.

Видно, пока не превратится рабочий класс (и крестьянство) в интеллигенцию, пока не наступит повсеместно постиндустриальное общество – социализму не быть.

Собственно, отсутствие теперь в России национальной идеи, настоятельная необходимость её, ощущаемая всеми при том, что, оказывается, подавляющему большинству совершенно неизвестен второй социализм, - всё это выдвигает такие телефильмы, как “Покровские ворота”, в разряд актуальных. Надо не лёгшие заводы на ноги ставить, а строить новые, для трудящихся совсем другого качества. И – хорошо б – с элементами самоуправления.

7 августа 2012 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.pereplet.ru/volozhin/121.html#121

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)