Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин

Ермак. Напарники.

Художественный смысл.

Необычность спрятана среди обычнейшего по форме текста

Акт 12-й. (О рассказах Александра Ермака.)

Повторюсь (см. "Акт девятый" http://art-otkrytie.narod.ru/astaf_igor.htm ): я очень не люблю ругать творцов. Поэтому прямо обрадовался, когда мелькнула мысль, как объяснить одну странность в рассказе Ермака "Напарники" (http://www.magister.msk.ru/library/publicat/ermak/ermak07.htm).

Странность такая. Там сюжетно два устных рассказа. Рассказывает один милиционер другому, напарнику, потом другой - первому. Пока ехали, возвращаясь с задания… И переход от одного рассказа к другому не заметен:

"А я в этом не уверен… [Речь о старухе.]

Они снова помолчали.

Еще покурили.

Ехать еще было долго.

- Ей было девятнадцать... "

Нет предупреждения, что начался другой рассказ другого милиционера. Так это – единственный языковый изыск в рассказе. Все остальное – совершенно, можно сказать, безыскусный, нехудожественный текст, если ждать, что писатель хочет как-то отличаться по речи от других писателей. Скажем, у Хемингуэя – телеграфный язык, у Льва Толстого – огромные периоды и т.д. и т.п.

У Ермака – никакой личной особенности. И мы, сермяжные, так пишем. Все четко, ясно, понятно. Автоматизированное восприятие. Только вот этот у Ермака незаметный переход от речи одного персонажа к другому. Да и то, если спохватиться, можно отнести к неумелости живописать: все герои, мол, говорят одним языком, и язык этот – автора. Неумелого автора.

И вдруг я подумал, а не нарочно ли он? Вон, все-таки смог создать что-то на секунду "непонятное"… В романтическую эпоху, пишут, <<утвердился "особый" художественный язык, принципиально отличный от языка быта, языка жизни>> (Левин В. Д.). Так не намеренный ли у Ермака отказ от специально-поэтического языка романтического искусства? Что если ему стыдно романтизма в себе? Вот он и прячется…

Ведь о чем данный рассказ? Вернее, что автор хотел им сказать?

Перед нами же явная эстетизация повышенной чуткости человека к человеку. Повышенной. Какой в жизни не бывает обычно. То есть перед нами эстетизация необычного.

Будь это необычное в мире, не умерла б от инфаркта (а она, вероятнее всего, от него умерла) бабушка первого рассказчика-милиционера. Будь это необычное в мире, не погибла б невеста (а это, вероятнее всего, она погибла) – невеста другого рассказчика-милиционера.

Однако стыдно уповать на необычное. А хочется. Вот Ермак и сказал, что хотел, но… неочевидным образом.

Бросившаяся мне в глаза явная крохотная непонятность – это как бы знак равенства моралей двух историй. Александр Ермак тут сорвался с обычности речи (о необычном) на необычность речи.

Срыв помог понять его.

А то, вот, сперва я читал рассказ "Душ" (http://www.magister.msk.ru/library/publicat/ermak/ermak06.htm). Там все – гладко. (И просто.) – Так прочел и пожал плечами. Ну умерла мать персонажа, пока он – в кои-то веки приехавший погостить – мастерил ей душ. Ни он момент смерти не видел, ни вообще не заметил, что вот-вот умрет мать. – Случай и одно, и другое, и третье.

Теперь же – после озарения от "Напарников" - не-е-ет! Понимаю - не случай. Нечуткий персонаж выведен Ермаком. Хоть тот и все-таки приехал к матери, на жалобный тон ее просьбы прореагировав, хоть тот и заботу о ней проявил.

Но, понимай, надо-то было приезжать раньше, надо-то было ее забирать в город, надо-то было, чтоб лечили ее городские врачи. Может, и не умерла б она всего через семь лет после окончания сыном института, то есть где-то около пятидесяти лет от роду. Ну и, по крайней мере, надо-то было заметить, что матери плохо и хоть вызвать врача. Или – хоть присутствовать при последнем вздохе матери.

Но… Автор, вживаясь в бездушие персонажа, дает нам поток сознания инженера, дает увлеченное сравнивание вариантов конструкции душа.

Всего одной буквы не хватило в названии пафоса, двигавшего инженером. Как и в названии рассказа. "Душ" он называется, а не "Душа"…

Тайно эстетизирует Ермак повышенную чуткость, необычное состояние души. Немещанское.

И когда он этакую необычность начинает воспевать, не прячась - в рассказе "Души моей гангрена" (http://www.magister.msk.ru/library/publicat/ermak/ermak05.htm), тогда…

Нет. Я не хочу говорить фэ.

Зато, когда необычность, например, неимоверный прыжок разгневанной старой львицы, спрятан в полутора словах ("- Но как, как она могла? - в свою очередь изумился директор зоопарка"), – когда необычность спрятана среди обычнейшего по форме текста целого рассказа, "Маня" (http://www.magister.msk.ru/library/publicat/ermak/ermak03.htm), тогда – хорошо.

И название-то рассказа, какое неяростное…

Хорошо, когда не "в лоб".

20 сентября 2003 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.magister.msk.ru/library/publicat/volozhin/act12.htm

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)