Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин.

Портрет животного в пещерной живописи.

Художественный смысл.

А вот акт рисования был направлен против МЫ. Он был как бы проявлением Я. Я пряталось от МЫ в пещере. Я было сокровенным. Оно было "грехом" и вот подвергалось испытанию: а вдруг трогать-убивать животных – хорошо?

 

Околонаучная фантазия вокруг слова “дипластия”.

Внимание, внимание! Сенсация!!!

Впервые в мире дано исчерпывающее объяснение всех элементов одного из жанров пещерной живописи, что творилась десятки тысяч лет тому назад!

Автор захотел остаться неизвестным. Рукопись с нижеприведённым текстом и фотографией была найдена в Каповой пещере этим летом и прислана нашедшим её туристом, неким Стариковым, мне, как собирателю коллекции об опровержениях одной малоизвестной теории, предложенной треть века тому назад и не принятой научным сообществом. Та коллекция помещена в интернете тут.

Размер той коллекции даёт, я думаю, мне некоторое право первые две строчки настоящей преамбулы написать так, как вы их видите.

 

 

Как одной собаке заставить другую бросить грызть кость? Чтоб самой ту кость хапнуть и убежать? – Ей надо сесть напротив и начать чесаться. Чесаться – это антидействие по отношению к еде.

Так среди собак эти штуки плохо проходят. Собаки слабо передразнивают друг друга. Иное дело обезьяны. Им в большом стаде аж трудно жить – столько ненужных особи влияний. И память у них обширней. Что с собачьими антидействиями для собак проходит, в общем, незамеченным случаем, то среди обезьян оказывается замеченным. И при достижении какого-то объёма мозга и какой-то интенсивности связывания нейронов с нейронами оказывается вдруг, что в неком виде обезьян есть устойчивая способность у особей на расстоянии влиять друг на друга. Жизнь там превращается чуть не в сплошной стресс. И тут случилось, что вид тихо распался. Одни по-прежнему стремились стресса как-то поведенчески избежать, как чего-то негативного. А другие, - из-за ещё какого-то дополнительного связывания нейронов друг с другом, - стали из стресса (от сталкивания противоположных стимулов) получать новое состояние особи, не лишённое удовлетворения.

Скажем, доминантный самец, рыча, замахнулся на самку с детёнышем и… почесал себе затылок. Самка не просто замирает, поражённая противоположностью стимулов, и тем отдаёт самцу ребёнка на съедение, но и… Она ж знает, что то же, собственно может сделать и она, и любой… Но она заметит, что ТАКОЙ рык бывает только при отнимании для съедения, и она может счесть, что ТАКОЙ рык есть изображение МЫ, которое доминантный самец персонифицирует. То есть для неё не доминантный самец съел ребёнка и поделился с остальными, а МЫ. – Это как-то успокаивает.

Но ведёт к скорой гибели “успокаивающихся”.

И они б и погибли, если б не тот факт, что им стало свойственно не избегать стресса. Не избегая, они способны создать иное МЫ. Продукт которого ошеломит доминантного самца и других сильных. Те ж раз за разом оказывались вне стресса. Они как бы оказывались избегающими стресса. У них не выработалась способность, в стрессе оказавшись, выйти из него с каким-то приобретением. На этом и играют слабые.

Каждый делает нечто, из ряда вон выходящее, что характеризует МЫ. Иное МЫ. Скажем, прокалывает отверстие в раковине. Потом эти “МЫ” продевают через все раковины жилку и получают вообще отпад – ожерелье. И пусть теперь рявкнет доминант, предваряя отнятие ребёнка. Той самке бросят ожерелье, она его покажет сильному, и тот впадёт в ступор. Вместе с сильными приспешниками, евшими вторыми по очереди.

Новым МЫ имеет смысл от новых ОНИ сбежать после этого и жить отдельно.

Так у новых МЫ будет уже, в естестве их, заложено искание противоположностей, способных давать третий эффект. Чего у новых ОНИ в естестве нету.

Теперь так: почему до самоедения доходили МЫ и ОНИ, когда они были вместе? Потому что они были падальщики. Их инстинкт не позволял убивать других животных. Те за то их не боялись. Издыхающее травоядное животное их не боялось. Они первыми из падальщиков (грифов, гиен) оказывались на месте после очередной смерти. Могли они и слегка наевшегося хищника от жертвы отогнать и доесть за ним. Хищник это стерпит. Только – не убивать самим. Ни-ко-го. Иначе всё в природе рухнет. – Вот и ели своих детей, если бывало туго.

Так если продвинутая часть удрала, то она ж понимает продвинутость своего МЫ в качестве НЕ едящих своих детей. А кого ж есть?

При навыке искать выход в противоречии голодная особь, наглядевшись на конкретное животное, побежит в пещеру и именно его и нарисует.

В пещере Альтамира.

Именно его. С совершенно неповторимым профилем (из-за неповторимости именно впрофиль и рисовали), с только его лбом, носом, ушами, глазами, позой и расцветкой. "То" и "не то". Только "то" нельзя трогать. Оно вскочит и убежит. Ибо нельзя нарушать сложившиеся взаимоотношения видов. А "не то" не только можно потрогать, но оно и сделано всё запрещёнными там, в жизни, троганиями. Какое-то чувство власти, наверно, испытывал художник. И это облегчало голод. И потому он звал других сюда. Они тоже ж знают именно это животное, которое художник подкараулил спящим. И все почувствуют как бы власть над ним. И всем станет чуточку легче с голодом. Нельзя хотеть его, живого и здорового, скушать. Но можно – его, нарисованного. Нельзя вообще-то и хотеть. Так зато это и нарисовано в самом далёком и тёмном месте пещеры. Рисунка как бы и нет на белом свете. То, что нельзя вообще-то… как-то даже и можно.

Всё как-то легче жить.

Вот, что значит нарываться именно на то, что у обычных животных вызывает стресс и невроз.

Надо только, чтоб это был именно точный портрет. Точнейший. Чтоб было "то" и "не то". Чтоб было противоречие.

Так с самого начала – и навсегда – творило Искусство с большой буквы только ему одному и присущую функцию непосредственного и непринуждённого испытания сокровенного мироотношения человека с целью совершенствования человечества.

Эти (и другие) МЫ понятия, конечно, не имели, что целью их совершенствования на данном этапе было разрешить себе охоту, то, на что их натравливали ОНИ, нелюди. И как только они себе охоту, наконец, разрешили, так – как обрезало – у них исчезала пещерная живопись, конкретно - до иллюзорности натуралистичная и с объектом изображения - абы какого животного глаза художника увидели, пусть и хищника.

Теперь почему сокровенное мироотношение?

Инстинкт "не убий" был общий у всех падальщиков. Он входил в их МЫ и тогда, когда они отделились от ОНИ, от нелюдей, подбивавших было их убивать.

А вот акт рисования был направлен против МЫ. Он был как бы проявлением Я. Я пряталось от МЫ в пещере. Я было сокровенным. Оно было "грехом" и вот подвергалось испытанию: а вдруг трогать-убивать животных – хорошо?* – Оказывалось, что нет, пока - плохо. Но - только пока… Пока не совершилось действо: РАЗРЕШЕНИЕ убивать.

В чём непринуждённость? – Кто не хотел - не шёл в тот дальний конец пещеры смотреть "грех". А ещё - в условности всё же изображения. Это было "не то", не жизнь, принуждающая.

А в чём непосредственность? – В личном знакомстве каждого зрителя с тем животным в действительности, в портретном сходстве, в узнавании. В другое время, при жизни других людей и других животных, то, что было нарисовано раньше, не имело никакой ценности. Поэтому новый художник совершенно не обращал внимания на уже нарисованное и мог рисовать новое поверх старого, не соотносясь с ним.

ТАК было ТОГДА.

28 августа 2013 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.pereplet.ru/volozhin/168.html#168

* - Когда вы ошиблись: в “Венерах палеолита” [см. тут] или тут?

- Пожалуй, там. Разве может упрятываемое от коллектива быть коллективным? Оно может быть только индивидуальным. Да?

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)