Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин

Бродский. Стихи.

Хржановский. Полторы комнаты.

Художественный смысл.

Коллекция сплошных нехорошестей советской власти, ущемляющей естественное.

 

 

Мол, Бродский.

Целых три “Ники” за 2010 год…

Удручающе тенденциозной показалась сцена с известием о смерти Сталина в фильме “Полторы комнаты, или Сентиментальное путешествие на родину” (2009) Хржановского. Раздаётся крик: “На колени!” Он воспринимается как общее наказание за то, что только что разбился при неаккуратной переноске гипсовый бюст Сталина. А это вошла в актовый зал, где репетировал хор пионеров, какая-то сурово одетая тётка с орденом на груди, подпоясанная офицерским ремнём, и кричит. Все колеблются: вставать на колени или нет, - но выполняют приказ, когда она добавляет, что товарищ Сталин умер, и сама становится на колени.

Так другие сатирические вставки в несатирическом фильме были в виде мультипликации, а сцена “на колени!” просто ж продолжение всего лишь ироничной сцены репетиции патриотической песни “Родина слышит, родина знает, где в облаках её сын пролетает” (1950). Там Осю Бродского научил сосед по хору петь вместо слов песни - “мяу”. А сам Ося при этом сосредоточен на приоткрывающемся между пуговицами сорочки у учительницы пения. Там в щёлку видны лифчик и голая грудь.

Оно ладно. Но это “на колени!”… И что стали-таки… Ну пусть растерялись и стали. Но ведь ещё и повторили ту тётку (директора?), лбом в пол ткнувшуюся.

Фу. Перебор.

Перебор в фильме, представляющемся поначалу ну прямо какой-то коллекцией сплошных нехорошестей советской власти. Власти, ущемляющей естественное. Которое почему-то есть только физиологический низ и ничто другое.

Вот начало. Пустая, без мебели, с обшарпанными стенами, комната семьи Бродских, в которой никто не подходит к звонящему телефону (а Бродский звонит домой из заграницы). Видимо, умер отец (мать раньше умерла), и ничейную квартиру домоуправление готовит к ремонту и заселению. И сыну ж, понимай, не дали приехать в связи со смертью отца. – Бесчеловечно. Ну смерть, правда, – не только физиологический низ.

Но вот детство. Папа вернулся домой с войны с Японией. Из Китая. Под Новый Год. Ёлка. Папа привёз подарки: сыну - электрический фонарик, бинокль, маме – китайский фарфоровый изящнейший чайный сервиз, не менее изящный веер, кимоно, маску артиста специфического японского театра. Чудо вещи! ВЕЩИ!!! “А что-нибудь более полезное вы там навоевали?” - спрашивает приземлённая, получается (хоть это и шутя произносится) мама. – “Музыка”, - отвечает папа. Ставит привезённую пластинку на патефон, и начинается танец папы с мамой. Аж эротический. Со стонами.

Вот, казалось бы, высокое – соседний собор, видный из окна квартиры. Но он взят в воспоминании о войне и… снижен: в доме не было бомбоубежища, и прятались в подвале собора.

Вот следующее воспоминание о военном времени: пленные немцы (мать была переводчицей в лагере) украшают новогоднюю ёлку игрушками. Необычно хорошими, стеклянными. ВЕЩИ!.. Украшение-ангел с крыльями навёл Осю на желание летать (телесное удовольствие). И – мультик: крылатому домашнему коту семьи Бродских преградила путь в вышине простёртая вперёд, в светлое будущее, длань памятника Ленину у Финского вокзала в Ленинграде (а памятник Петру Первому – в следующих кадрах - не мешает полёту).

И тут вставляется поэзия. Звучит отрывок из стихотворения позднего Бродского. (Что кинозритель не может, конечно, знать.)

 

Что нужно для чуда? Кожух овчара,

щепотка сегодня, крупица вчера,

и к пригоршне завтра добавь на глазок

огрызок пространства и неба кусок.

Это воспринимается как сожаление поэта о материальной бедности, в которой он провёл детство.

А всё ж даётся как мистическое посещение умершим поэтом родного города и умерших родителей, сопровождаемое воспоминаниями о прошлом. То есть как-то нематериально об очень даже материальном. Но.

Хоть все и знают, что Бродский так и не приехал, даже когда и можно стало, в Россию, и что сюжет выдуман, но он очень долго – пока герой плывёт на корабле - подаётся как реальность. И пока не становится ясно (когда уже сошёл с корабля и идёт по улицам прошлого), что всё – мираж, - развоплощения реальности, вещности, физиологического низа во что-то духовное не происходит. И смотришь антисоветский пасквиль. То есть, советская действительность в низменных своих проявлениях, конечно же, достойна всяческого осуждения, однако остаётся нехороший осадок: ну уж так уж всё и плохо было?

Может ли быть, чтоб в ранних стихах поэта была такая же, какая-то некрасивая, мещанская нацеленность на материальное как на идеал?

Возьмём самую раннюю дату по собранию сочинений. Это 1957 год. Парню 17 лет. Это когда, по фильму, он приводил одну за другой девушек в свою каморку в полуторной квартире, чтоб трахнуть (иное слово не подходит к тому, как это снял Хржановский), на виду, в некотором смысле, у родителей, смотрящих телевизор в главной комнате, но вынужденных видеть, как трясётся (фанерная, наверно) перегородка между каморкой и комнатой и как падают от сотрясения висящие на перегородке картины и прислонённая к перегородке горка пустых чемоданов. – Возьмём стихотворение “Гладиаторы”. Дата не известна, но относится к раннему периоду, начало которого помечено 1957-м годом.

 

Простимся.

До встреч в могиле.

Близится наше время.

Ну, что ж?

Мы не победили.

Мы умрем на арене.

Тем лучше.

Не облысеем

от женщин, от перепоя.

...А небо над Колизеем

такое же голубое,

как над родиной нашей,

которую зря покинул

ради истин,

а также

ради богатства римлян.

Впрочем,

нам не обидно.

Разве это обида?

Просто такая,

видно,

выпала нам

планида...

Близится наше время.

Люди уже расселись.

Мы умрем на арене.

Людям хочется зрелищ.

Не только “ради богатства римлян” покинул “я” родину и не победил (как и другие, наверно). А и ещё ради каких-то “истин”. Нечто уж наверно не материальное.

Мыслима, вообще-то истина, дескать, материальное превыше всего. Идеал пользы.

“Надо сказать, что гладиаторами становились не только по принуждению рабовладельца или по приговору суда к арене, но и абсолютно добровольно, в погоне за славой и богатством.

Несмотря на все опасности этой профессии, простой, но крепкий парень с римского социального дна действительно имел шанс разбогатеть. И хотя шансов погибнуть на пропитанном кровью песке арены было куда больше, рисковали многие. Самые удачливые их них, помимо любви римской черни, а случалось, и римских матрон, получали солидные денежные призы от поклонников и устроителей боев, а также проценты от ставок в букмекерских конторах. К тому же римские зрители частенько бросали на арену особенно полюбившемуся победителю деньги, драгоценности и другие дорогостоящие безделушки, что также составляло немалую долю в доходах цирковой звезды. Император Нерон, например, подарил однажды гладиатору Спикулу целый дворец. А еще многие из известных бойцов давали всем желающим уроки фехтования, получая за это весьма приличную плату” (http://gladiatorz.ru/rimskie-gladiatoryi.html).

Но у Бродского что-то не то: “Мы не победили”. – Война? Восстание? Борьба колоний за независимость от Рима как-то мало распространена. Только древние иудеи на слуху. Другое дело – война с соседями. Но и её, по Бродскому, не было, ибо герой родину “зря покинул ради истин”, то есть по собственной воле. И если замять материальный интерес и “ради богатства римлян” помыслить как грабительский набег римских соседей, то он выведет некое искусство для искусства, на войну для войны. Вон: “Не облысеем от женщин, от перепоя”. Так что идеал пользы тут унижен.

Что если он – для мещан. И те - не герои. Гладиатор же явный герой, раз так мужественно относится к смерти. Раз - этот рваный ритм…

Из-за такого отношения он, скорее всего, ницшеанец. Как, – да простится мне анахронизм, ибо всё ж повторяется, и не только в будущем, но и в прошлом, - римские аристократы.

Но тут парадокс художественный – путь наибольшего сопротивления: гладиатор чувствует себя аристократом.

Как факт, толпа – плебейская: “Людям хочется зрелищ”. “Я” же их презирает (он не им подчиняясь выйдет на арену умирать, а своей вере в Рок, в планиду). Героическую же смерть считает достойной высшего существа. Он умрёт, а его истина (что он – высший) останется в душе читателя. Побеждённый – парадокс! - побеждает.

И совсем не нужно, чтоб было видно, что ж там ещё есть за ценности в “его” истинах, а тем более – в истинах поэта. Было б пошлостью договаривать до конца.

Что сделал Хржановский.

А у поэта не видно.

И не слышно. Как в жизни, как юношей Бродский – по его собственным словам – экстрим устраивал для родителей, приводя в свою полкомнаты девушку: включал на всю громкость что-нибудь из Баха. Хоть и тоже издевательство (и над родителями, и над Бахом вместе с тем высоким, что его музыка выражала). Но всё-таки. Ибо предъявленное ушам не так натуралистично, как предъявленное глазам.

А стихи же тоже в какой-то мере предназначены ушам… Вот они и идеалистичнее, так сказать, чем кино.

Иное дело проза. Хржановский явно – начало, по крайней мере, своего фильма - делал под впечатлением такой вещи Бродского: “Полторы комнаты” (1985). Не зря и название у него похожее.

Вряд ли и художественная проза это. Мемуары. И предназначены для американского (или какого-нибудь западного) читателя-обывателя, уровень жизни которого гораздо выше был, чем у советских обывателей, и что вызывало у первых законную, по их мнению, гордость, которую Бродскому, живя там, надо было удовлетворить, что он и сделал.

45 параграфов там. 1 – о совсем не аристократического происхождения привычке не ходить по паркету в носках. 2 – о затрушенности быта родителей. 3 – о преемственности его собственного быта. 4 – об убогости жилищной политики в СССР. 5 – о быте коммунальной квартиры. 6 - о замотанности матери. 7 – контраст: он в американской квартире. 8 – мерзкий протёкший старинный потолок и державный петербургский вид с балкона. 9 - …

Скучно стало читать. Всё-таки Бродский славен как поэт.

Есть ли всё же у него, молодого, стихи о физиологическом низе и лживости отношения к нему в Советском Союзе?

Есть.

К садовой ограде

 

Снег в сумерках кружит, кружит.

Под лампочкой дворовой тлеет.

В развилке дерева лежит.

На ветке сломанной белеет.

Не то, чтобы бело-светло.

Но кажется (почти волнуя

ограду) у ствола нутро

появится, кору минуя.

По срубленной давно сосне

она ту правду изучает,

что неспособность к белизне

ее от сада отличает.

Что белый свет – внутри него.

Но, чуть не трескаясь от стужи,

почти не чувствуя того,

что снег покрыл ее снаружи.

Но все-таки безжизнен вид.

Мертвеет озеро пустое.

Их только кашель оживит

своей подспудной краснотою.

1964

Снег тут образ лжи, прикрывающей тёмную правду внутри людей-деревьев этого сада-общества. И на развилке ветвей бело, и на сломе ветки, и на срезе ствола спиленной сосны. И наивная ограда, зная, что она черна, аж стесняется от своей, думает она, исключительности. Ей невдомёк, что в этой ненатуральной стеснительности – “чуть не трескаясь от стужи” - она и сама покрыта белым снегом и кажется всем белой. Но есть истинная правда: это са`довское ближе к смерти, чем к жизни, это болезнь, чахотка с кровохарканьем.

То есть, по сути, всё очень некрасиво, и как было б, понимай, красиво и по сути, если б свою черноту не прятать. И выражено это – в стихах. Что хорошо.

То же, по сути, что у Хржановского в первой половине фильма, но гораздо изящнее. - Как-то не “в лоб”? – Нет. Просто Хржановский не демонист, а мещанин. Взялся же – интерпретировать демониста.

Вот – продолжение тех стихов про мечту, казалось, маленького мальчика-максималиста о гедонистическом, казалось, чуде-полёте:

 

И чудо свершится. Зане чудеса,

к земле тяготея, хранят адреса,

настолько добраться стремясь до конца,

что даже в пустыне находят жильца.

А если ты дом покидаешь - включи

звезду на прощанье в четыре свечи,

чтоб мир без вещей освещала она,

вослед тебе глядя, во все времена.

1993

Они якобы рождественские. Называются “25. XII.1993”.

Христос в бедности родился, в хлеву… - А в чём же демонизм? – А в том, что речь же об овчаре, овечьем пастухе. Живущем без вещей. Перебивающемся крупицами еды, свободным перемещением и созерцанием неба. Это ему чудо – награда, а больше не надо. – Так, может, он и есть тот, на кого равняться нужно, аристократ духа? – Вряд ли. По Евангелию То, к Чему стремились при рождении волхвы при рождении Иисуса, ориентируясь на новую звезду, был Спаситель. А овчару, - велит лирический герой, - надо зажечь малую “звезду в четыре свечи” (это 4 ватта), чтоб туда НЕ шли, ибо там “мир без вещей”. Совсем не духовное в обычном, христианском, смысле лирический герой исповедует. А если это и духовное, то оно в необычном, демоническом, смысле духовно. На то, что это так, наводит и само противоречие евангельской темы и церковно-славянской (“зане”) лексики антиаскетической направленности стихотворения. Наводит, если помнить, что противоречия – признак искусства.

Лжесоциализм с его возрастающими материальными привилегиями для тех, кто выше на номенклатурной пирамиде, и с его лживой (и плохой) пропагандой для масс высших ценностей, взывал, конечно, к восстанию против себя и к попрёкам и после исчезновения. И можно было восстать (или вслед ушедшему в небытие проклинать) по разному: или 1) против лживости пропаганды высокого и за настоящее преклонение перед аскетизмом, или 2) против и лживости пропаганды высокого и против аскетизма. – Бродский выбрал второе, более враждебное режиму. За что ему тот и воздал. За что, может, вне режима и был он удостоен Нобелевской премии. Всё-таки яркая вещь – демонизм в его чёрном сиянии.

Из-за яркости на него по ошибке соблазнялись и первого рода бунтари. Ведь сотворение нового, коммунистического человека из праха мещанства задача идеально не меньшая, чем демоническое перерождение мещанина в сверхчеловека. И то и то есть из грязи – в князи.

И вот Клячкин сочинил музыку и спел “Пилигримов” Бродского (слушать тут: http://josephbrodsky.narod.ru/sounds/klyach/piligrimy.mp3).

 

"Мои мечты и чувства в сотый раз

Идут к тебе дорогой пилигримов"

В. Шекспир

Мимо ристалищ, капищ,

мимо храмов и баров,

мимо шикарных кладбищ,

мимо больших базаров,

мира и горя мимо,

мимо Мекки и Рима,

синим солнцем палимы,

идут по земле пилигримы.

Увечны они, горбаты,

голодны, полуодеты,

глаза их полны заката,

сердца их полны рассвета.

За ними поют пустыни,

вспыхивают зарницы,

звезды горят над ними,

и хрипло кричат им птицы:

что мир останется прежним,

да, останется прежним,

ослепительно снежным,

и сомнительно нежным,

мир останется лживым,

мир останется вечным,

может быть, постижимым,

но все-таки бесконечным.

И, значит, не будет толка

от веры в себя да в Бога.

...И, значит, остались только

иллюзия и дорога.

И быть над землей закатам,

и быть над землей рассветам.

Удобрить ее солдатам.

Одобрить ее поэтам.

1958

Только Клячкин спел их без последнего четверостишия (уж настолько оно нигилистично, что даже ошибающимся левым шестидесятником не могло быть принято). И вместо шекспировского эпиграфа Клячкин вставил такое балагурство: “Написана в течение получаса. Был какой-то праздник, наверное, это было 7 Ноября, и у нас собирались гости. Помнится, сочинялась она даже и не очень всерьез, и стихи казались немного крикливыми. Понимание пришло ко мне позже” (http://kliachkin.bard.ru/songs.php?id=165).

Зачем Бродскому понадобился сонет, написанный Шекспиром в первый период своего творчества, когда тот ещё мог мечтать о вот-вот достижимости своего идеала, как бы окружающая его мерзкая действительность рождающегося капитализма ни ополчалась против него, - этого я постигнуть не могу. Разве что по такой же причине, по какой Клячкин положил на музыку Бродского: из-за энергии переживания вот-вот достижимости, не смотря ни на что. Пусть у Шекспира и Клячкина идеал – для обычных людей - позитивный, а у Бродского – для обычных - негативный. Но экстрим есть экстрим. Вот Клячкин и клюнул.

Но я в восторге от клячкинского предварения, заострённого против ницшеанца Бродского. Ибо некоторое фэ этим стихам я впервые услышал от другой стихийной шестидесятницы, от моей будущей жены, способной сказать так: “У костра выступает бородатый колоритный парень. Пижон – решили мы” (http://art-otkrytie.narod.ru/goihman.htm). Мне она о песне “Пилигримы” сказала, сморщившись: шикарная. И правда. Не важно ж, что там за мордасти в словах. Эти пилигримы ж те же гладиаторы: кто был никем, тот станет всем в своём мнении. Художественный же смысл нецитируем. А то нецитируемое – ар-р-ристократично.

И слово “шикарная” и есть же иносказательно озвученный художественный смысл стихотворения: даёшь сверхчеловеков! Понимание пришло к Клячкину позже. Но всё-таки экстрим есть экстрим, и песня осталась жить и среди лево настроенных.

А Хржановскому не удалось с такой же силой, как Бродскому – ницшеанские ценности, воспеть свои, мещанские, сентиментальные, семейные. Слёз его фильм не вызывает. Насильственная разлука родителей с неудобным сыном… и выросшего из семейных интересов сына – с родителями… - Не ахти какой трогательный пассаж для сантиментов. Нет жертвенности.

Поэтому мне представляются приемлемыми такие слова обычно неприемлемого мною Проханова: “И все великие люди, то есть личности великие – они воспитаны были в идеале жертвенности. Вот, тот человек, который не жертвует собой ради, не знаю, ребенка, ради родины, ради, повторяю, далекой звезды – ну, какая это личность? Это трава, это животное. Человек становится, ведь, человеком в тот момент, когда он жертвует, когда свои высокие идеалы, высокие смыслы – он их несет даже на эшафот”.

12 апреля 2010 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.pereplet.ru/volozhin/64.html#64

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)

BardTop