Недавно обнаружил целую статью, посвящённую серьёзной (по замыслу) критике одной моей статьи. И автор её одним из недостатков считает проникшую в текст неуверенность в своей (моей) правоте. А писал он свою похоже на меня: мысли излагаются по мере продвижения по разбираемому тексту. Я же запросто могу начать с заглавия, которое в конце надо бы исправить в связи с выявившимися обстоятельствами чтения, но – редко – всё же не исправляю. Грубо говоря, ввожу читателя в заблуждение. Лишь бы оставить у него впечатление в искренности написанного. (Вот критик и купился, а уже это не раскритиковал.)

Я же обожаю свою неуверенность. И чем дальше, тем чаше начинаю писать, ещё не зная, в чём скрытый смысл произведения, о котором я, вот, начинаю писать. Авось кривая вывезет!..

Вот этот портрет

`

уже несколько дней меня мучает вопросом, за что он мне нравится. Или красотой лица девочки (явно, ещё не девушки). Именно лица. Потому что она ещё вся по-девчачьи голенастая, нескладная. Или изысканной декоративностью: бежево-белой. Или – самое интригующее – художественным смыслом, то есть не тем, что видят глаза: красоту лица и декоративности. Но для последнего надо усмотреть что-то странное для времени создания.

Только когда мелькнул призрак странности, я сел писать.

Он в том, что платье – из зеркального материала.

`

Угаров сумел зеркальность замаскировать, сделав серое не превалирующим по площади.

Поиск в интернете со словами: “СССР”, “зеркальный материал”, - ничего не дал. Так я думаю, что за странность зеркальное платье сойдёт.

И тогда я себе позволил не считать ерундой такие слова, с чтения которых всё и завертелось:

“Интересно ознакомиться с характеристикой картины “Портрет Тани” (1971),данной на сайте Государственной Третьяковской галереи, которая подтверждает стремление автора к линейности, свойственное мастерам объединения “Мир искусства”: “Изображена дочь художника Татьяна Борисовна Угарова. В портретах, выполненных художником в 1960–1970-х годах, усиливаются графические принципы компоновки пространства и силуэта. На эффекте цветовых контрастов темного и светлого построен композиционный принцип данного портрета”” (https://академия-строганова.рф/uploads/catalogfiles/482_popov_text_dissertacia.pdf).

Что меня смущало?

“Мир искусства” это почти на 100% ницшеанцы, ультракрайние пессимисты. Красота в их произведениях – лишь часть “текста”. Бестелесность в портретах Сомова – другая их часть.

`

Бестелесность здесь маскируется рваным нижним краем портрета.

Столкновение телесного с бестелесным даёт катарсис, подсознательное содержание которого – метафизическое иномирие, куда бежишь от непереносимости Этого мира. А непереносимость у тонкошкурых ницшеанцев – это хотя бы наличие в Этом мире смерти. Он же, Сомов, думается, особенно этим фактом чувствует себя ущемлённым. Он же исключительный. С иной ориентацией, чем все. – Вот бы исключительности ради и бессмертие ему было б кстати. А этого нет. – Как не прийти в отчаяние?

У Угарова никакой драмы в жизни не находится. Но вкус (я это называю вкусом) у него был: он чуял, что у того же Сомова, скажем, не просто красота. Вот он взял и повторил. Всё. – И бежево-белую декоративность, и коричневую обводку тела кое-где, и даже намёк на бестелесность (нерезкость между средним и безымянным пальцами на обеих руках, на икре правой ноги).

А не знать, что у Сомова плохая ориентация Угаров не мог. Но оценить Сомова как пригодного воспеть на бытовом уровне исключительность Угарову показалось возможным. Что он и осуществил.

То есть у Угарова – произведение прикладного искусства. Приложено к замыслу сознания: воспеть исключительность своей семьи в СССР, где это воспевать не принято. Обвести власть вокруг пальца.

И теперь я могу успокоиться.

И всё же Угаров прогорел. Ну кто его теперь помнит? – Надо было целиком отдаваться искусству, т.е. дожидаться, когда придёт вдохновение (то есть подсознательный идеал), а не ловчить умом.

Впервые опубликовано по адресу

https://dzen.ru/a/ZdedbJLiN19n4bBU