🔧

Failed to load site

We apologize for the temporary inconvenience. Please try to reload the page.
You can always check the current server status in the Telegram community chat.

Reload page
503
Леонтьев. В своём краю. Художественный смысл.

Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин

Леонтьев. В своём краю.

Художественный смысл

Столкновение двух “хорошо”: нравственности (Руднев) и свободы (Милькеев) высекает подсознательный катарсис. Который если осознать, то называть его можно иномирием. Его не существует, такого места. Потому оно и иномирие.

  

Эстетический аморализм

Только что произошло чудо. Я кончил читать роман Леонтьева “В своём краю” (1864). И чудо было в том, что я не мог оторваться от чтения. Я даже терял представление о времени. Вчера даже зачитался допоздна. Как молодой.

А я очень старый. Последнее время я почти не могу читать то, что считается художественной литературой и премируется. То же – с кино.

Одно объяснение этому я знаю точно. – Как ни быстро изменяется жизнь, как ни отстал я от неё, во мне всё равно царит уверенность, что я всё, по сути, уже знаю. И познавательная функция искусства для меня перестала существовать. По похожей причине – и компенсаторная функция искусства. Я ж почти не живу – и утешаться незачем.

Но есть другое объяснение. – Что я дожил-таки до правильно понимания, что такое настоящее искусство (а это – в пяти словах – общение подсознаний автора и восприемников), и на такие произведения редко когда можно наткнуться.

Автор, мол, движим подсознательным идеалом; потому не знает, как его выразить; потому ему в сознание приходят или неожиданные образы этого идеала (1), или приходят на ум такие (противоположные друг другу) образы, что их, скажем так, геометрическая сумма даёт тот самый подсознательный идеал (2). – В первом случае этот подсознательный идеал можно расшифровать, ибо он иносказание. Во втором – только угадать.

Научность в обоих случаях состоит только в одном – что образов много и все они (если автор гений) дают одну и ту же рациональную расшифровку (1) или угадку (2).

И наличие такого подсознательного и составляет художественность.

А ненаучная метка художественности для простых людей – они чуют ЧТО-ТО, и им это нравится. Почему – невозможно объяснить.

Вот я и подозреваю, что в романе “В своём краю” я, наверно, чуял это ЧТО-ТО, и потому был настолько увлечён.

Парадокс состоит в том, что, несмотря на неожиданность образа, в случае 1-м, и яркую противоречивость пары образов друг другу, в случае 2-м, эти, казалось бы, вполне осознаваемые вещи в упор не осознаются. И хоть ты тресни! – Сперва, во всяком случае.

(Если б осознавались – стало б скучно читать. В том состоит почти признак нехудожественности. Потому “почти”, что из-за первоначального непонимания, что к чему, тоже скучно становится.)

Слава богу, когда я кончил читать, до меня дошло, что я читал обман. Автор будто бы благоволит Рудневу, доктору (он всё сделал – прямо чувствуется воля автора), чтоб тот стал счастлив. Вопреки плохим предпосылкам: он сирота; он недворянин в обществе дворян, он очень стеснительный в обществе раскованных, он бедный в обществе небедном. И… создана ему какая-то тепличная атмосфера: соседка его дяди (к которому он приехал после получения диплома, в Деревягино, чтоб лечить крестьян), Катерина Николаевна Новосильская, из Троицкого, смысл своей жизни видит в облагодетельствовании окружающих. – Досталось и Рудневу. Дядя его обожает. С освобождением крестьян (без земли), земля дяди перейдёт по наследству Рудневу. Девушка, в которую Руднев влюбляется, Любаша, влюбляется в него, да так, что очень инициативна, и перебарывает всю того застенчивость и диковатость. Отказав князю Самбикину, который кстати помедлил с предложением ей, хоть сперва оба нравились друг другу. Даже рассерженность бабушки за этот её отказ оказывается преодолена уговорами, и бабушка выделяет Любаше приданное. Что ни деяние Руднева на врачебном поприще – то удача, то любовь пациентов. Доходы его растут.

И всё – обман. Потому что сердце автора отдано приверженцу эстетического аморализма, приблудному учителю детей графини в Троицком, Милькееву. Для чего роман – есть трагедия жизни этого Милькеева. Такая трагедия, что аж, сочувствуя нежным читателям, не сказано, в чём она. Сам эстетический аморализм – по той же причине – дан лишь в разговоре этого Милькеева. Потому же, как ни влюблены в него все женщины, он ни с одной даже не поцеловался.

Но наиболее поэтичен в романе момент, когда влюблённая по уши в Васю Руднева Любаша на секунду улетает от него душою к Васе Милькееву…

"Он рассказывал ей то самое, что он решился рассказывать про себя Милькееву: про детское горе свое, про мать и дядю, про других недобрых родных, про разнородные муки молодости, которые теперь уже казались чем-то далеким и почти невероятным, наконец, про свою дружбу с Милькеевым...

-- Хороший ли он человек? -- спросила Любаша.

-- Я другого такого не знаю! -- отвечал Руднев с восторгом. И объяснил ей, почему он считает его таким, а не иным.

-- Мне кажется, он такой самолюбивый и для самолюбия своего готов все сделать... И все-таки, я думаю, что он фарсит-таки, важничает немного...

-- Бывает! но он имеет, по-моему, больше прав на это, чем другой!.. Скажите, любили ли вы его хоть на минуту?

-- Разве можно любить на минуту? Любить можно только всегда; я с ним так шалила, шутила... Нравился он больше при других, в обществе...

-- Как это странно, -- заметил Руднев, -- он то же самое мне говорил об вас; я спросил раз у него: хотел ли бы он на вас жениться, а он отвечал: нет, я танцевать с ней хочу на всех вечерах, и за ужином, и за обедом рядом всегда хотел бы с ней сидеть и воображать... воображать; что мы друг друга не сегодня завтра полюбим страстно и без последствий...

Любаша на это не отвечала, и легонькое облако пробежало по ее лицу.

-- Это нехорошо, -- сказала она минут через пять, -- это нехорошо, что я чувствую; мне стало что-то досадно, зачем это он так сказал; к чему это я так почувствовала? Вы мне простите это?

Руднев только пожал плечами и угрюмо отошел прочь.

-- Не уходите, -- сказала она кратко, -- не уходите, я разве дурно делаю, что во всем признаюсь вам? Я еще не привыкла к вашему лицу, не знаю, когда вы сердитесь и когда конфузитесь...

-- Не ухожу! Не ухожу-с! Куда я пойду от вас? Ну, посудите сами, разве я в силах уйти от вас?

-- Какой суровый, и какой молодой! -- сказала Любаша, качая головой, -- как строго глядит, и сам какой еще молодой; что за лицо у вас, нежное, как у барышни... ничего еще здесь почти нет...

И, задумавшись на минуту, она провела рукой по его подбородку и щекам.

-- Братец мой младший, Сережа... нет, не Сережа -- другой брат, Вася... Посмотрите-ка на меня. Отойдите от двери; что я вам скажу, чтобы никто не видал. Руднев отошел от двери, и Любаша, вдруг указав пальцами на него и на себя, поспешно сказала: "это мой брат, Вася, а это я...", поцаловала его в губы, но слегка, истинно по-братски, и ушла спать, а Руднев простился с хозяевами и уехал к себе.

"Чем-то это все кончится? -- думал он дорогой…”.

Какая прелесть эта жуть принципиальной неопределённости будущего!

Миг поставлен ценностью равным целой жизни.

А это – иномирие. Достаточно неожиданно, по-моему, для обычных людей и обычной жизни. И уж, во всяком случае, неожиданно для 1864 года. (“Приключениям Алисы в стране чудес” будет написано только через год, а первое произведение Ницше – через 8 лет.)

Вот эта сцена – есть образ иномирия. А из-за неожиданности – её вполне можно считать порождённой подсознательным идеалом. И имя ему – ницшеанство.

Оно происходит от мнения, что принципиально ужасна – жизнь. Из-за отсутствия в ней окончательного преобладания Добра над Злом, как по христианству. Из-за чего надо стремиться к иному иномирию – “над Добром и Злом”. И любить смерть. Не бояться её. Или увечья.

И образом приятия этого в романе является умолчание, что ж плохого случилось с Милькеевым. И таким же образом – стремление Милькеева (и увлекаемого им с собой Богоявленского и младшего Лихачёва) к гарибальдийцам (на игру со смертью). И предложение старшего Лихачёва, дескать, лучше – в Герцеговину (тоже на игру со смертью). И то же – одобрение существования (до сдачи Шамиля) в России постоянной войны на Кавказе.

Наоборот, образом неприятия противоположного отношения к смерти является сама специальность Руднева – врач. Образом неприятия ценности мига (раз жизнь – зла) является неотвратимое (из-за их душевных склонностей) счастье Руднева с Любашей. Это – образ скуки: непорочная их любовь и жизнь. – Образ очень скрытый, например, скрытый тем, что главный герой будто бы Руднев (Милькеев появляется в повествовании только в третьей главе).

Можно, конечно, сказать, что раз Леонтьев так тщательно прячет образ, то о каком подсознательном идеале может идти речь. – На это я отвечу, что до иномирия-то нехристианского от этого образа ведь очень далеко по цепи умозаключений. Осознанность иномирия при этом вполне обоснованно представляется слабой.

Само время действия – накануне отмены крепостного права – представляется очень и очень скрытым художественным образом. Эта отмена ж открывает дорогу России в глобализм (если не постесняться актуальности). И эта же реформа есть удар по традиционализму (который, если опять не постесняться, теперь видится спасением человечества от американского глобализма, ведущего человечество к смерти от перепроизводства и перепотребения, в том числе и медицинского, к смерти от прогресса).

Последние слова романа такие:

"-- Они счастливы тем, что они таковы -- каковы есть! -- докончил Лихачев”.

В смысле – разнообразны, судя по контексту.

Так глобализм-то как раз против разнообразия, он – за унификацию, стандартизацию. Те дешевле в производстве.

Так зато оптимизм последних слов – персонажа, а не автора. Автор в пессимизме. Началась ускоренная утрата Россией своей самобытности.

Авторская дистанция тут – тоже образ, и тоже подсознательный, авторского осознаваемого идеала так называемой цветущей сложности, примером чего была (да не будет в будущем Россия, как это видно в 1864 году по Западной Европе). А цветущая сложность это что иными словами? – Это пребывание над Добром и Злом (что уже в подсознании). Или – в Красоте (что в сознании, для массового потребления приспособлено).

Вся сладостная в романе атмосфера умиротворения дворянских гнёзд – для массового потребления. Тогда как на самом деле, для элитарного потребления, это скрытый плач из-за накатывания (с этой отменой крепостничества) равенства как серости. Массовости взамен эстетики. Политкорректности взамен бескомпромиссности.

Всё это я говорил о первом способе проявления подсознательного идеала – о подсознательной образности.

А второй способ – столкновение двух “хорошо”: нравственности (Руднев) и свободы (Милькеев), подыгрыша Рудневу сюжетным хэппи энд (который вызывает сочувствие) и подыгрыша Милькееву трагичностью (которая тоже вызывает сочувствие), - это столкновение высекает подсознательный катарсис. Который если осознать (если осенит), то называть его можно тем же иномирием, что “над Добром и Злом”. Его не существует, такого места. Потому оно и иномирие.

Но ЧТО-ТО – было тёмное ощущение на каждой строчке, что тут говорится не только о том, что написано буквами.

Первые слова какие? – ""Каких страданий не переносит человек!.."”…

1 сентября 2017 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://ruszhizn.ruspole.info/node/8745

На главную
страницу сайта		 Откликнуться
(art-otkrytie@yandex.ru)