С. Воложин.

Захаров. День матери.

Прикладной смысл.

Охаять советское.

 

Соображение.

Мне хочется, не читая предложенных теоретиками предшественников нынешнего жанра фэнтези, высказать соображение, что имеет смыл его теперешнюю фазу счесть порождённой постмодернизмом. Идеостиль которого (формулу) я, опять же, считаю такой: нет ничего на свете, достойного быть в категории идеала.

Что это за особая фаза в жанре фэнтези? – Эта равенство добра и зла (в отличие от волшебной сказки, где добро побеждает).

Тогда относимый к фэнтези “Омон Ра” (1991) Пелевина – не фэнтези. Потому что там – трагедия, порождённая непереносимостью для русского краха величия России (в форме СССР). Там идеал – величие России даже и в форме СССР, а не отсутствие идеала. Я, хоть и сентиментальный, хоть и тоже за величие России, но, думаю, по делу плакал, читая роман.

Правда и то, что я не помню, чтоб плакал от произведения постмодерниста. Я даже думал, что это принципиально: из-за отсутствия идеала. Но, отнесясь очень лояльно к автору фильма “О счастливчик!” (1973) Андерсона (см. тут), а именно, заметив, как возник у режиссёра замысел фильма, я признал происхождение этого замысла непосредственно из подсознательного идеала (что нет идеалов). И, в результате, я был принуждён фильм признать художественным. Хоть я не ахти как переживал, смотря его. Совсем не переживал. – Художественные вещи, произведения неприкладного искусства, вообще, наверно, имеют преимущество перед произведениями искусства прикладного не силой переживаний, а тонкостью. Иная любовная песня лично меня волновала больше, чем горе по краху великого СССР (требовавшего жертвенности) в “Омоне Ра”.

Поэтому отсутствие какого бы то ни было моего сочувствия Климу, герою рассказа “День матери" (2019) Захарова, в принципе ничего не говорит о художественности произведения. И вовсе не невероятность исключает переживание (три матери объявились через 30 лет у брошенного в роддоме Клима, и все были им, безвольным, приняты в таком качестве). В балете “Лебединое озеро”, сказке, не меньше невероятности, но я на нём в Мариинском театре плакал.

Андерсон, впечатление такое, не знал до поры, что идеалов нет. Он что-то такое смутно почувствовал в момент замысла. В порядке развеивания этой смутности (в ходе съёмки фильма) он прозрел, что его пронзило в момент замыла. А Захаров решил, как модно в определённых кругах, просто покусать советское:

"Межполовые взаимоотношения, в пору пробуждающейся в юношестве плоти, сразу отпугнули его. Клим догадывался тогда, что у пока неясных и стыдных телесных позывов есть вполне определённые адресаты женского пола, но столкнулся с мерзкой животной изнанкой интернатского устройства этой сферы. С отдававшимися за пачку сигарет, а то и вовсе без всяких пачек насилуемыми сверстницами. С уголовными историями с воспитателями-педофилами. С извращениями совсем уже запутавшихся и умственно неполноценных мальчиков. Он ещё тогда решил, что не участвует в этом”.

(Могло это всё, именно всё, быть в том детском доме, где был Клим, или это голос авторе в голосе Клима?)

Так и подобно Захаров вывел, что детские дома (неискоренённое ещё наследие СССР, на Западе нет их) не научают жить самостоятельно и надо образно сказать этому “фэ” в форме демонстрации безволия бывшего воспитанника детского дома. Вот и придумал, что только в 30 лет Клим, наконец, станет себя ублажать: вкусно кушать и женится. Станет в виде… безвольного подчинения мамам, пришедшим к нему, назвавшим его Климом, а себя – его мамой. Одна мама вкусно кормит, вторая ищет невест. – Как посочувствуешь почти что не живущему персонажу? – В жизни – из-за эгоизма не сочувствуешь аутисту, из-за занятости собой. Но в условной-то форме, при чтении, можно было б? – Можно, если б автор сумел. А он всему хорошему всего лишь выражает “фэ”.

"Еда на тарелке была непонятного цвета и схожей с пюре консистенцией, но сопротивляться её зазывному, засверливающемуся в ноздри аромату было совершенно невозможно”.

"Фэ” уже в абстрактности описания вкуса. В развоплощении его: "непонятного цвета”, “консистенцией”.

Автор ни разу не соблазнился читателя соблазнить конкретностью.

"Он, конечно, закупает продукты в магазине, но в странном вареве-жареве не узнаёт их вкуса. Да и сам процесс готовки засекречен. Марья всеми правдами и неправдами выдворяет его из кухни, мол, женское толковище. Впрочем, кормит она очень вкусно”.

Набоков в “Приглашении на казнь” сделал всех, кроме главного героя, морально прозрачными. Но – от ненависти к массе, к жизни как стандарту (значит, от страсти к обратному – идеал есть!). Так роман читаешь – видишь, слышишь, обоняешь!

Потому что не фэнтези у Набокова. Не равенство добра и зла. (Клим очень располнел от вкусной еды.)

Но беда с Захаровым даже не в том, что у него всё – малахольное “фэ”, а в том, что дал происхождение этого малахольного “фэ”: в советском детском доме. От ума это, а не от подсознательного идеала. Как факт – отрывок, процитированный первым.

Скажете: Клим же изжил безволие (с помощью не просто внутреннего неприятия, а, наконец, сжиманием кулаков {что тоже есть авторская насмешка}): достаточно было махнуть на двух мам кулаком – они исчезли. Теперь сжиманием кулаков же собирается он противостоять третьей объявившейся маме, смерти.

Но это ж инобытие безволия же, порождённого советским детским домом. То есть и это – порождение сознания, а не подсознательного идеала безыдеалья.

6 сентября 2019 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://newlit.ru/~hudozhestvenniy_smysl/6404.html

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)