Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин.

Вахрамеев. Расстрел. Заигрывание с милиционером.

Художественный смысл и прикладной.

Ницшеанство и всюду жизнь.

 

Ну, попробуем что-то высосать

из якобы традиционного искусства.

Традиционными названы Вахрамеев и С. Иванов (тут). Но зато тут же написано:

"Живопись Иванова и Вахрамеева композиционно и живописно была необычна, что свидетельствовало о потребности нового пластического отклика…”.

Вот на том и сыграем.

Для С. Иванова (тут) мне необычность удалось узреть, выведя его в ницшеанство, в полнейшее разочарование во всё-всём-всём (за счёт ненатуральности пейзажа; там освещение каждого дома сделано из другого времени суток: до заката, в закат и после заката).

Здесь до того же довести Вахрамеева можно только одним: неразличением Зла и Добра, расстреливающих и расстреливаемого.

Вахрамеев. Расстрел. 1905.

Только огромный опыт и настырность вопроса самому себе, как же довести Вахрамеева тоже до ницшеанства, чтоб оправдать слова "живописно была необычна”, заставили меня вспомнить слова о ницшеанце Чехове:

""Убивать реализм” (критический…)… Писатель “очищает” слово героя от эмоций и красок духовного автора… имеется в виду позиция “беспристрастного свидетеля”… уравнивающая противоположности… отказ повествователя давать от себя оценку слову героя [в нашем случае – поведению расстреливаемого и расстреливающих: их не видно, они даны против света, а расстреливаемый ещё и со спины]… У Чехова нет стилевого различения героев на “волоков” и “овец”, обвиняемых и защищаемых, и соответственно не встаёт проблема произвола и бесправия, “всего безобразия взаимных отношений” в мире иерархии. У него, как правило, виноват не один герой, а всегда… оба, и шире – “мы”, “люди”” (Драгомарецкая. Автор и герой в русской литературе XIX-XX вв. М., 1991. С. 201- 219 ).

Именно из ТАКОГО, абсолютно безнадёжного, мира как раз и хочется убежать вообще в принципиально недостижимое метафизическое иномирие.

Я вспоминаю, как час назад, до этого вот озарения, я тупо смотрел в репродукцию Вахрамеева и тягомотно думал, какая это нуда всё-таки – жить среди сотен и тысяч произведений будто бы искусства и осознавать, что, возможно, и в одном, и в другом и т.д. произведении есть откровение, а тебе, дубу, оно не дано, вот не дано и всё. И ты проживёшь на этом свете и уйдёшь и так и не приобщишься ко много-много чему.

И руки опускались. И что из того, что я тысячам, наверно, произведений своими озарениями приоткрывал возможность того, что кого-то они озарят? Что мне из того, если я не могу по отношению к каждому занять совершенно определённую позицию и аргументировано доказать любому сомневающемуся в ценности шедевра, что он именно ошибается. И, наоборот, не могу я любую ерунду обоснованно назвать ерундой. – Все мои победы-озарения – какая-то воля случая. Живу, как лист, оторванный ветром. Несёт куда-то… Шатнёт туда… сюда… - Ещё утром не знал, что меня вынесет на Вахрамеева, и повезёт о нём нетривиально написать.

И что это за люди, вроде того искусствоведа, который заметил же, что "Живопись Иванова и Вахрамеева композиционно и живописно была необычна” (а что такое "композиционно”, я даже не представляю), - что это за люди, что, вот, пишут и до них не доходит, что их же кто поймёт? Ну никто ж! Или почти никто!!! –Да и сами они себя не понимают. Ещё факт необычности “текста” они способны почуять, что на что она указывает – шиш. – И тот же автор одобрительно упоминает:

"И только, может быть, В. Маковский откликнулся на политическую ситуацию серьезной картиной “9 января 1905 года на Васильевском острове” (1905). Это было странно: Россия, раздираемая социальными противоречиями, не нашла соответствующего отзвука в искусстве. Дурман формальных преобразований сделал искусство глухим к “гулу истории””.

А там – никакой необычности, обычный прередвижнический плач над несчастным народом.

Маковский. 9 января 1905 года на Васильевском острове. 1905.

И потом – никакой не “Дурман формальных преобразований”, охватил послепередвижнический мир, а освобождение от засилья выражения осознаваемого, пробивание себе более широкой дороги у выражения подсознательного идеала (там – у Касаткина – и подсознательный идеал революции тоже был). Так что не надо – гамузом.

.

Должен признаться, что отличие одного расстрела от другого объективно только одно. Первый имел шанс довести меня до озарения насчёт того подсознательного идеала, каким картина была вдохновлена – насчёт ницшеанства, а второй расстрел такого шанса не имел. Потому что передвижничество с самого зарождения своего взяло неправильный курс на выражение осознаваемого – сострадания к несчастному народу.

Оно и Вахрамеева вовлекло в бытописание, так сказать.

Вахрамеев. Заигрывание с милиционером. 1920. Бумага, гуашь.

И вся необычность пропала. И в необычность-то, наверно, его шатнуло однажды и вдруг.

Загадка ль, однако, как различие расстрелов в душе моей произошло? Оно произошло от слова "необычна”. Для меня в живописи Вахрамеева не было ничего необычного. Всё было обычно и скучно. Традиционно. То есть при всей своей теоретической оснащённости я без профессионального искусствоведа ноль. Что я и переживал до момента озарения. При всей моей враждебности к большинству искусствоведов за мелкотравчатость, я всё же сам в травах не разбираюсь. А без этого первого шага не взлетишь.

2 мая 2021 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

https://zen.yandex.ru/media/id/5ee607d87036ec19360e810c/nu-poprobuem-chtoto-vysosat-iz-iakoby-tradicionnogo-iskusstva-608e9134a5f87026b1e7d7f9

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)