Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин

Рубцов.

Художественный смысл.

Горожане-современники, шестидесятники, еще во что-то верят и трепыхаются. А глушь – последняя надежда Земли. И даже - приятие исчезновения последней надежды.

Николай Рубцов (Продолжение)

Я все-таки очень мало стихов Рубцова прочитал. Пару с начала книги, тройку с конца.

А ведь знаю, что был у него счастливый кусочек жизни, связанный с командировкой в Сибирь. Что если там и тогда он писал нечто отличавшееся от спокойного реалистического приятия гибели человечества?

ВЕСНА НА БЕРЕГУ БИИ

Сколько сору прибило к березам

Разыгравшейся полой водой!

Трактора, волокуши с навозом,

Жеребята с проезжим обозом,

Гуси, лошади, шар золотой,

Яркий шар восходящего солнца,

Куры, свиньи, коровы, грачи,

Горький пьяница с новым червонцем

У прилавка

и куст под оконцем –

Все купается, тонет, смеется,

Пробираясь в воде и грязи!

Вдоль по берегу бешеной Бии

Гонят стадо быков верховые –

И, нагнувши могучие выи,

Грозный рев поднимают быки.

Говорю вам: - Услышат глухие! –

А какие в окрестностях Бии –

Поглядеть – небеса голубые!

Говорю вам: - Прозреют слепые,

И дороги их будут легки…

Говорю я и девушке милой:

- Не гляди на меня так уныло!

Мрак, метелица – все это было

И прошло, - улыбнись же скорей!

Улыбнись! – повторяю я милой. –

Чтобы нас половодьем не смыло,

Чтоб не зря с неизбывною силой

Солнце било фонтаном лучей!

1966

Помня, что "в лоб" никакой настоящий поэт не говорит, я как-то обостренно чую в рубцовском Алтае сходство с Африкой, развивающейся сейчас экологически ультранечисто. Там и опустынивание, и обезвоживание, и много чего нехорошего. И мне представляется знаменательным в стихотворении перебивание картины, так сказать, хаоса хозяйствования в так называемых нецивилизованных странах золотым шаром заходящего солнца. Человекотворный хаос – космос – опять хаос человекотворный. Даже грачи… Казалось бы, они-то – из дикой природы! – Да. Но из той, чья экологическая ниша очень деформирована человеком, только рядом с человеком и могут они жить, как снегири, воробьи, жаворонки. Искалеченные виды. Как и горький пьяница. Еще тут и ремонтные, так называемые, виды растений: березы, куст. (Надо, чтоб 500 лет не было тут людей, чтоб вернулись повырубленные ели и кедры, так называемые климаксные породы для Алтая.)

Это покажется нахальной натяжкой? – Но откуда – далее - такая информированность девушки милой об унылом прошлом лирического героя? – Не командировочный роман тут? Почитательница рубцовского творчества?

Разве не чувствуется какой-то натужности в описываемой радости бытия? Разве нет какой-то неустойчивости: чуть что не то – смоет половодьем. Не утрировано ли нахождение тут автора в зоне сознания, переживаний и речи героя? Эти восторженные "командировочные" отчеты: "Говорю вам… Говорю вам". Лирический герой тут и не тут. В "не тут" он – если биографически – бездомный, нет постоянной прописки в паспорте, оттого и в командировку напросился.

Оно, конечно, противочувствия ради необходимо, описывая внутреннюю радость, рисовать внешнюю грязь. Но, с другой стороны, безусловный позитив, космический, солнце как бы через сослагательное наклонение опять появляется в конце. Как бы в открытую притягивается за уши. И… обусловливает мое предшествовавшее притягивание неосновательности радости.

И хоть восклицательных знаков в стихотворении аж шесть, помысленный отделенным от лирического героя, автор представляется спокойным реалистом, не опьяненным весной и влюбленностью. И Алтаем, Сибирью. Те, наоборот, предстанут козырной картой, что будет бита. Даже козырная – бита: "зря с неизбывною силой"

И вспомнится, с каким настроением уезжал Николай Рубцов хоть куда-нибудь, где не надо прятаться от комендантов или напрашиваться на ночлег к знакомым или к собственной жене. Рубцов бегал по общежитской комнате и веселился от собственного экспромта:

Наше дело – верное,

Наши карты – козыри,

Наша смерть, наверное, -

На Телецком озере.

(Вышеозначенная Бия вытекает из Телецкого озера.)

А вот еще подтверждение, что ставка на Сибирь, - "могущество России Сибирью прирастать будет" (Ломоносов), - есть лебединая песня человечества.

Сибирь как будто не Сибирь!

Давно знакомый мир лучистый –

Воздушный, солнечный, цветистый,

Как мыльный радужный пузырь.

А вдруг он лопнет, этот мир? [Эк махнул! Мир, не меньше…]

Вот-вот рукою кто-то хлопнет –

И он пропал… Но бригадир

Сказал уверенно: "Не лопнет!"

Как набежавшей тучи тень,

Тотчас прошла моя тревога, -

На бригадира, как на бога,

Смотрел я после целый день…

Тележный скрип, грузовики,

Река, цветы и запах скотский,

Еще бы церковь у реки, -

И было б все по-вологодски.

1966

Без комментариев, как говорится. Особенно, узнав, что у реки в селе Никольском, где был детдом и куда все возвращался и возвращался бездомный Рубцов, церковь была полуразрушена. Спокойное и как бы незаметное самоуничтожение последней надежды. Без внешнего одномоментного хлопка.

В СИБИРСКОЙ ДЕРЕВНЕ

То желтый куст,

То лодка кверху днищем,

То колесо тележное

В грязи…

Меж лопухов –

Его, наверно, ищут –

Сидит малыш,

Щенок скулит вблизи.

Скулит щенок

И все ползет к ребенку,

А тот забыл,

Наверное, о нем, -

К ромашке тянет

Слабую ручонку

И говорит…

Бог ведает, о чем!..

Какой покой!

Здесь разве только осень

Над ледоносной

Мечется рекой,

Но крепче сон,

Когда в ночи глухой

Со всех сторон

Шумят вершины сосен,

Когда привычно

Слышатся в лесу

Осин тоскливых

Стоны и молитвы, -

В такую глушь

Вернувшись после битвы,

Какой солдат

Не уронил слезу?

Случайный гость,

Я здесь ищу жилище

И вот пою

Про уголок Руси,

Где желтый куст,

И лодка кверху днищем,

И колесо,

Забытое в грязи…

1966

Можно ли ждать от Рубцова, - как бы антиинтеллигентски ориентированного (те – горожане-современники, шестидесятники, еще во что-то верят и трепыхаются), - мандельштамовских почти непостижимых ассоциаций или ассоциаций Андрея Белого, предлагающего своим читателям помнить все его творчество, чтоб осознанно воспринимать, на что намекает то или иное слово, звук? Что тут за грязь в начале и в конце? Не та ли – из "Бии"? Что за прятки малыша? Не те ли, какими автор, дитём, донимал свою умиравшую мать? Что за неотзывчивость к щенку? Не гены ли предателя-отца играют? И ведь и собственную дочку Рубцов еще при жизни своей одарил безотцовщиной… Малыши – домашние деспоты зачастую. Как и взрослые люди к матери-природе (что ждет ромашку?). Да и к себе подобным - деспоты. На войне. Не потому ли она вспомнена, что лишь глуши пока не достигает. И глушь – последняя надежда Земли. Не приятие ли тут и исчезновения последней надежды? От ассоциации с перевернутой лодкой: в Никольском кладбище было на другом берегу реки и покойника везли в лодке, как Харон. И почему куст желтый? Цвет неверности? Или осени. Усыпания природы. И потому – эти грустные слова: "тоскливых", "стоны", "слезу". И "покой" становится каким-то очень многозначительным. – Конец человечеству. Отвоевалось.

Есть еще способ проверки – взять стихотворение-другое, наобум открыв книгу.

СТОИТ ЖАРА

Стоит жара. Летают мухи.

Под знойным небом чахнет сад.

У церкви сонные старухи

Толкутся, бредят, верещат.

Смотрю угрюмо на калеку,

Соображаю, как же так –

Я дать не в силах человеку

Ему положенный пятак?

И как же так, что я все реже

Волнуюсь, плачу и люблю?

Как будто сам я тоже сплю

И в этом сне тревожно брежу…

Опять мировая тоска. Но не романтическая тоска пасынков эпохи очарования Разумом, или коммунизмом, которого обещано достигнуть через 20 лет (от чего все только усмехнулись). Потому что все – пасынки жизни: не только доживающие свой век старухи, хоть к церкви под старость вернувшиеся, раз нет счастья в этой жизни. Не только калека по жизни – пасынок ее. И самое в истории справедливое общество не смогло его не столкнуть в нищету. – Даже и не калеке, даже не старому нет возможности дать калеке хоть пятак.

Никакого упоения мировой тоской, как у романтиков. А трезвое рассмотрение. И приятие. И потому замирают чувства. Все – умирает. Не бунтовать же, если ну всё-всё.

Следующее наобум.

ГОЛОЛЕДИЦА

В черной бездне

Большая Медведица

Так сверкает! Отрадно взглянуть.

В звездном свете блестя, гололедица

На земле обозначила путь…

Сколько мысли,

И чувства, и грации

Нам являет заснеженный сад!

В том саду ледяные акации

Под окном освещенным горят.

Вихревыми, холодными струями

Ветер движется, ходит вокруг,

А в саду говорят поцелуями

И пожатием пламенных рук.

Заставать будет зоренька макова

Эти встречи – и слезы, и смех…

Красота не у всех одинакова,

Одинакова юность у всех!

Только мне, кто любил,

Тот не встретится,

Я не знаю, куда повернуть,

В тусклом свете блестя, гололедица

Предо мной обозначила путь…

1969

Собственно, лирический герой проходит мимо счастья других. А то даже и банально. И можно б было себя этим ублаготворить сегодня. Но он удовлетворяется самой неумолимой стрелой времени. Самим путем, пусть и неудобным. Это не бегство в себя и тем - в абсолютную свободу. Это, наоборот, смирение паче гордости. Но… перед кем (чем)? – Аж перед лицом Большой Медведицы.

Вроде, сходится все.

30 января 2007 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.pereplet.ru/volozhin/27.html#27

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)
Отклики
в интернете