Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин.

Раффалт. Мунстръелм. Картины.

Художественный смысл.

Прекрасное, присутствующее в природе, есть образ прекрасного в собственной душе измученного судьбой Раффалта.

Скудость родной природы Мунстръелма – исключительность и народа и окружающей его природы. А исключительность – это уже из рода ницшеанства.

 

Нравится, и всё.

Грешен: нравятся мне такие картины.

Раффалт. Возвращение на родину. Вечерний свет. 1845. Дерево, масло.

Грешен, потому что великий Александр Бенуа ругательно называл это дюссельдорфщиной.

Я конечно могу рассуждать про – сколько? посчитать надо – 8 планов (действительно, парадоксально много)… За парадоксальность и свой опыт обращения к счёту планов и обнаружения их парадоксального количества (только опыту и открывающийся), я могу, конечно, объявлять, что это множество скрыто от сознания не только простого зрителя, но и самого художника, в трансе наращивавшего число планов… И потому-де мне нравится: подсознание моё, спознавшееся с подсознанием художника, виновато… Но вздрогнул я (фигурально выражаясь) от верности тона облаков. И то – вряд ли верно. А верно… В небесах торжественно и чудно… Огромное небо, прибежище мечтаний романтиков, которым на земле худо… Про “худо” говорят (это я потом заметил) и меланхолические ноты в названии: “Возвращение” и “Вечерний”.

(Анекдот. Я сначала не разобрал и принял за подпись к этой картине – другую, где дата была 1971 год. И мне стало муторно: к такому году романтизм в Германии был уже давно пройденным этапом. А я ж не хочу никаких скандалов… Слава богу, всё образовалось.)

Ялмар Мунстръелм. Лесная лужа в лунном свете. 1883.

Куинджи какой-то…

Что худо на этой земле – стало как-то стыдно печалиться. Зло – норма. (Это отражается в резкости письма.) И хочется вообще в иномирие. – Так меня ведёт выработанный шаблон мысли.

Интересно: это можно как-то проверить в данном случае?..

Хм. Мунстръелм кончил Дюссельдорфскую академию художеств…

И вообще, есть и другая репродукция.

И никакого, как у Куинджи, поворота к декоративности (искажению действительности), что могло б намекать на тягу к иномирию.

И я не знаю, оцепенел ли б я, проходя мимо этой картины в музее. И верность тона облаков, не знаю, подействовала ли б на меня.

Что это – реализм? Мудрый. Не надо, мол, впадать в крайности (есть и тёплые оттенки в этом холоде ночи).

Трудно мне. Грызу себя поедом. Мне мало ощутить, нравится мне вещь или не нравится, и быть спокойным в любом случае. Мне надо выкопать из самого себя, почему мне нравится. И мне хочется в последнее время, чтоб выкопанное было универсальным, а именно, чтоб можно было доказать, что то, за что понравилось, оказывается, связано с подсознанием и художника, и моим. – Ну? Представляете задачку?

Прекрасное, присутствующее в природе в “Возвращении на родину”, есть образ прекрасного в собственной душе измученного судьбой Раффалта. Так говорит теория романтизма. То есть надо искать в картине проявления конкретного и субъективного. Так конкретное-то тут есть – силуэты гор Каленберг и Леопольд. "К северу от Вены, на самой окраине города, возвышаются две практически одинаковые горы” (http://travels.co.ua/rus/austia/vena/kalenberg.html).

Но кто это может знать, кроме побывавших в Вене?

Или всё же чувствуется, что пейзаж – не условный?.. Жалкое деревце (второе справа) среднего плана свидетельствует об этом. И в глаза это не бросается. То есть – воспринимается подсознанием. Да можно и про художника думать, что не нарочно он нарисовал такую чахлость, явно желая нарисовать красоту.

За субъективность сойдёт акцент на воздушной перспективе. Влажный воздух чуть ли не осязаешь, глядя. Отлично индивидуализм (а он как цель годится для выражения субъективностью) описал Лев Толстой:

"Я люблю природу, когда она со всех сторон окружает меня и потом развивается бесконечно вдаль, но когда я нахожусь в ней. Я люблю, когда со всех сторон окружает меня жаркий воздух, и этот же воздух, клубясь, уходит в бесконечную даль, когда те самые сочные листья травы, которые я раздавил, сидя на них, делают зелень бесконечных лугов, когда те самые листья, которые, шевелясь от ветра, двигают тень по моему лицу, составляют синеву далекого леса, когда тот самый воздух, которым вы дышите, делает глубокую голубизну бесконечного неба, когда вы не одни ликуете и радуетесь природой, когда около вас жужжат и вьются мириады насекомых, сцепившись ползают коровки, везде кругом заливаются птицы”.

Только у Толстого воздух жаркий, а у Раффалта – влажный.

Раффалт. Перед грозой. 1847.

Меня могут подловить знатоки, что тут-то точно не романтизм, и стиль бидермайер.

"Принято считать, что бидермайер культивирует состояние самоуспокоенности, “священного личного мирка”, т.е. приспособляемость немецкой буржуазии к политике… Бидермайер, вероятно, был рождён на волне желания бюргерского общества отмежеваться от общественных проблем и глобальных катаклизмов, ограничиться комфортным и спокойным существованием в своём “уютном мире”… за бидермайером также закрепилось название “ранний реализм”… абсолютно конкретное, без классицистской идеализации воспроизведение действительности” (http://www.wm-painting.ru/BidermaerDesignStyle).

И Раффалта таки и называют художником бидермайера.

Это отсутствие идеализации очень хорошо видно на архитектуре лачуги, на курах, на том, чем занимается женщина.

Но в “Возвращении на родину” такого акцента нет.

Здесь

Раффалт. Пейзаж в Караванке.

тоже.

Раффалт. Бурный ландшафт.

Эта картина особенно хорошо противоречит бидермайеру с его:

"На смену чтимой романтиками "творящей жизни" пришёл бюргерский послевоенный настрой на отдых и умиротворение в повседневности” (Там же).

Хоть на земле именно умиротворение, но в небе – совсем наоборот.

Раффалт. Возвращение домой в вечернем свете.

Тут – тоже. Явно мировая скорбь ещё не изжита.

Промежуточный художник – Раффалт. Хоть (по последней репродукции) иногда кажется, что он ещё немного – и сделает шаг к Куинджи, из романтизма ушедшего через световые эффекты в иномирие ницшеанства, совсем-совсем уж не приемлющего Этот мир.

Но стремление в иномирие может осуществиться и не метафизически, а в земную Вечность – в образ народного менталитета, не меняющегося веками и тысячелетиями, что так же вызывает мурашки на спине, как и метафизика.

Вот именно туда и повернул Ялмар Мунстръелм.

Ялмар Мунстръелм. Поздняя луна зимой.

Он финн. И гордится… скудостью родной природы. В том он видит исключительность и народа и окружающей его природы. А исключительность – это уже из рода ницшеанства. И крайность.

А что я невпадание в крайности увидел в “Лесной луже…”… Так то было заблуждение, необходимое, чтоб отстраниться от уходящего в абстрактную метафизику Куинджи.

Куинджи нескромен. А Мунстръелм скромен. Я б, уверен, и не остановился б возле его картин, висящих в ряду с другими. Но не является ли и это фактом, который можно объяснить тоже подсознательным: я не финн, мне их менталитет чужд, вот я и не клюнул на обращение к чужому менталитету. А финн, наверно б насторожился, почуяв родное.

Есть люди, которых бесит моё обращение к подсознательному. Им нравится, и всё. Без рассуждений. Вкус – их икона.

А мне этого мало.

4 февраля 2015 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.pereplet.ru/volozhin/343.html#343

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)