Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин

Пушкин. Медный всадник.
Художественный смысл.

Столкновение библейских ассоциаций с языческими придает вневременность, странность уравненности в поэме личного и общего.

С. Воложин

Мелочь, а приятно.

В чем заключается моя тактика? (А мне с большим трудом удается анализировать текст.) Заимствую чужой анализ и, пользуясь тем, что - 1) практически никто, а чаще всего и тот, у кого я позаимствовал, не собирался анализ приспособить для синтеза, то есть для открытия художественного смысла произведения, - я приспосабливаю заимствованное. И - 2) результат оказывается с почти стопроцентной вероятностью новым, потому что я применяю практически никем не используемую психологическую теорию Выготского о том, грубо, что художник,- ну например, от волнения,- не способен выразить “в лоб” свое вдохновение и выражается противоречивыми элементами текста (как недолет и перелет при стрельбе). А уж мы, воспринимая их больше подсознанием, чем сознанием, восстанавливаем замысел сами. Но смутно. И моя роль лишь в том, чтоб уменьшить степень смутности.

В данной статье я хочу использовать находки Виролайнен в “Медном всаднике” Пушкина.

Виролайнен, в свою очередь, использует теорию текста, изложенную в книге: Дворкин И. С. Герменевтика логоса и герменевтика текста. Греки и евреи: диалог в поколениях. IN: Петербургский Еврейский университет. Труды по иудаике: Философия, герменевтика, культурология. Вып. 1, СПб., 1999.

Грубо: Дворкин считает, что противоречия, сплошь да рядом обнаруживаемые в Библии, есть не результат недосмотра тех, кто в VI веке до н. э. редактировал ее и привел в современный вид, что противоречия эти не след разновременных и разносторонних влияний, а принципиальное образование, не позволяющее “идентифицировать слово и мир(Коран и Библия в творчестве А.С. Пушкина. Иерусалим, 2000. С. 123; тут и далее – ссылки на страницы только этой книги). (Совсем как художественный смысл, который нельзя процитировать, ибо он не выражен “в лоб”.)

Виролайнен, пользуясь этой теорией для пушкинского произведения, обнаруживает сама и приводит чужие находки-противоречия. И сводит, не замечая этого, к словам Бочарова о “Повестях Белкина”: “один рассказ влился и смешался с другим. Где один и другой рассказы, это как бы голоса. Персонажей или первоисточников. Потому “как бы”, что в послепушкинское время “понятие “голоса” … закрепляет слово за личностью – исторической или вымышленной. Между тем, в “Медном всаднике Пушкин последовательно снимает личностную закрепленность слова(С. 129).

Я когда-то договорил то, о чем смолчали прежде и Бочаров и нынче Виролайнен. Я когда-то означил прямыми словами, зачем эти “влился” и “смешался”, зачем Пушкину было снимать эту “личностную закрепленность слова”. Слова те были – идеал консенсуса в сословном обществе. Тот идеал, к которому доэволюционировал Пушкин к первой болдинской осени и который-де сохранился и до второй болдинской осени, когда и творился “Медный всадник”.

Потом мне пришлось несколько модифицировать этот идеал для случая второй болдинской осени. Потому модифицировать, что к тому времени Пушкин уже убедился, что такой идеал – хромает. И я ввел консенсус с надломом. Надлом – в некой иррациональности. В “Анджело” это – вневременность, проистекающая от столкновения времени Позднего Возрождения с временем Раннего Возрождения, что сообщает некую нереальность тому консенсусу, какой переживается от прочтения поэмы. В “Медном всаднике” это – внесоциальность персонажей (памятник и сумасшедший вне семьи и сословия).

И вот теперь мне предстоит встроить в выработанную схему находку Виролайнен.

Что означает библеизм

Народ

Зрит божий гнев и казни ждет

в его столкновении с мифологизмом -

И по широким полям, разливаясь, несутся потоки;

Вместе с хлебами несут деревья, людей и животных,

Тащат дома и все, что в домах, со святынями вместе.

Ежель остался дом, устоял пред такою бедою

Неповрежденный, то все ж он затоплен водою высокой,

И уже скрыты от глаз погруженные доверху башни.

Суша и море слились, и различья меж ними не стало.

Все было — море одно, и не было брега у моря(Овидий. Метаморфозы) -

преображенным так:

Осада! приступ! злые волны,

Как воры, лезут в окна. Челны

С разбега стекла бьют кормой.

Лотки под мокрой пеленой,

Обломки хижин, бревны, кровли,

Товар запасливой торговли,

Пожитки бледной нищеты,

Грозой снесенные мосты,

Гроба с размытого кладбища

Плывут по улицам!

где дома=обломки хижин, все, что в домах=пожитки бледной нищеты и, собственно, все? Что означает столкновение зла библейского Бога с гневом Юпитера? Ведь и тот и другой казнили человечество потопом за грехи своекорыстия. То есть никакого столкновения.

Или библеизм тут с другим мифологизмом, вернее, с язычеством, сталкивает Пушкин - с горациевым? Гораций ведь пишет оду во славу Октавиана, победившего в гражданской войне. Победившего как бы в содружестве с высшими богами, способными укротить богов низших, мстящих римлянам наводнением за убийство своего потомка, Цезаря, за гражданскую войну и за республиканские привычки.

Мы увидели мутный Тибр, как, с гневом

Отброшенными от этрусского берега волнами,

Он шел разрушать Памятник Царя

И храм Весталок,

Слишком уж гневно бросаясь (в качестве)

Мстителя жалующейся Илии, и вдоль и поперек

Растекаясь по берегу, без согласия Юпитера,

Он, угождающий жене поток. (Гораций. Ода I – II)

Вот тут таки столкновение. Бог Саваоф сталкивается с речным богом Тибра (мужем Илии). Масштаб, подобный столкновению Петра с Евгением.

Надо только со стихами “Народ Зрит божий гнев и казни ждет” сравнивать не предшествующие им стихи, как предлагает Виролайнен, а последующие:

Увы! всё гибнет: кров и пища!

Где будет взять?

В тот грозный год

Покойный царь еще Россией

Со славой правил. На балкон

Печален, смутен, вышел он

И молвил: "С божией стихией

Царям не совладеть".

А вот Октавиан считал (и римский народ тоже), что он – может совладать. И - не без влияния на римлян наводнения - упросили его граждане продолжать править ими теперь, после окончания гражданской войны.

Кого из богов позовет народ на спасение

Падающей империи?. . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . .ты, меняя свой вид, ты,

Крылатый сын благословенной Майи,

Принимаешь образ человека, готового

Быть названным "мститель Цезаря"(Гораций. Ода I – II)

В том смысле, что нареченный Августом Октавиан – “это принявший человеческий образ Меркурий(http://www.russianplanet.ru/filolog/horatius/carmina/1_02.htm).

Для людей с классическим образованием, которое в пушкинские времена было с филологическим уклоном и включало в себя изучение латинского, знание всех тонкостей горациевой оды было элементарным. И ассоциация пушкинских стихов с горациевскими – тоже была элементарной.

За виролайневскую соотнесенность с Овидием, вроде бы, стоит оппозиция пушкинским Евгению и Параше, погибшим, овидиевых Девкалиона и Пирре, спасшихся (http://magazines.russ.ru/zvezda/1999/6/virolain.html). Однако и горациевский Рим спасся, как и Петербург.

Так что, думаю, Пушкин библейское, глобальное столкнул тут с горациевским, местным.

Но что означает столкновение библейских ассоциаций с языческими? Что нужно выделять: незаметность все-таки столкновения? И, следовательно, акцентировать бочаровское слияние, и – далее по логике – консенсус в качестве пушкинского идеала и в 1830, и в 1833 году? Или нужно не забывать, - как и в поэме “Анджело” (писавшейся одновременно, в 1833-м), - про вневременность, высекаемую все же столкновением библейских и языческих тонов? И тогда консенсус в 1833-м окажется странным каким-то, малореальным?

Наверно последнее и есть бо`льшее приближение к истине о художественном смысле “Медного всадника”.

Прийдется, правда, опять войти в контры с очень мною уважаемой Виролайнен, пишущей: “…потребность введения двух разных кодов [например, библейского и мифологического]… не раз выражалась у Пушкина в параллельном создании произведений, которые составляли своеобразные дублетные пары. Работая над “Медным всадником”, рисующим, так сказать, “неправильную”, неразрешимую историческую коллизию, прерывается ради создания сказочно-идеального разрешения государственной коллизии в “Анджело”(С. 131).

Так вот “лобовое” это прочтение “Анджело” - “сказочно-идеального разрешение”. Совсем не нужно так усложнять Пушкина. Произведение есть произведение. Самостоятельное. И не может быть у одновременно создаваемых произведений разной идейной направленности.

Не мне, конечно, выговаривать (кому?!) Виролайнен.

Но истина дороже.

Я с удовольствием заочно благодарен ей, что спровоцировала создать малюсенькое, но все же подтверждение моего последнего вывода о художественных произведениях второй болдинской осени.

Может сказать кто-нибудь: подумаешь, мелочь она и есть мелочь, чтоб не обращать на нее внимания.

Нет. По вкусу капли можно почувствовать вкус моря.

В том и заключается мера художественности: в гениальном произведении, чего доброго, всё работает на художественный смысл, и нет ничего, на него не работающего.

19 ноября 2004 г.

Натания. Израиль.

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)
Отклики
в интернете