Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин

Пушкин. Джон Теннер,
Демократия в Америке Токвиля и А. Эткинд

Я обратился к несерьезной работе А. Эткинда, чтоб противостоять нынешней у нас моде на США. Чтоб отстоять потенцию России в нашем мнении - сейчас - и во мнении Пушкина - тогда.

С. Воложин

К пушкиниане 2003

Было предложено Пушкинской комиссии на пушкинианах такого-то года говорить о работах, вышедших в свет не только в этом году. Ибо трудно стало одесским библиотекам получать российские книги не только вовремя, но и вообще получать.

Вот я и хочу повозражать работе о Пушкине, находящейся в книге “Толкование путешествий. Россия и Америка в травелогах и интертекстах”, изданной в 2001 году в московском издательстве “Новое литературное обозрение” Александром Эткиндом. Работа называется “Иная свобода: Пушкин и Токвиль”.

Токвиль - автор первой (из двух) книги “Демократия в Америке” (1835-го года издания), прочитанной Пушкиным во втором, видно, ее издании 1836-го года в том же 1836 году. Токвиль в восторге от демократии в Америке: <<...книга Токвиля прославляет демократию в Америке, указывает на нее как на путь для Франции и мира>> [5, 40]. Пушкин же, по Эткинду, Токвиля совершенно не понял: <<Опираясь на негативные интонации многих рассуждений Токвиля, Пушкин представляет его страстным обвинителем буржуазии>> [5, 40]. <<Столь искаженное чтение Токвиля - возможно, самая крупная из критических ошибок Пушкина>> [5, 40],- акцентирует Эткинд. И объясняет ее влиянием пушкинского идеала.

Так начать с того, что совсем не доказано,- если судить по источнику, на который Эткинд ссылается (по Алексееву),- что именно Токвиля показал Пушкин страстным обвинителем Соединенных Штатов. Читал Пушкин и бесспорных обличителей [1, 547].

Есть, впрочем, у Эткинда конкретное,- касающееся американских Обществ трезвости,- сравнение восторга Токвиля с иронией Пушкина [5, 43]. Причем Эткинд мог бы усилить свой пример, но не стал. Я сделаю. Пушкин связал свою иронию с выдумкой о, в конечном счете, американского happy end приключений Джона Теннера: так ему, Пушкину, хотелось, мол, кончить выпадом против yankee свою объективную работу “Джон Теннер”, начинавшуюся, впрочем, тоже выпадом против них.

Так что предположим, что проамериканиста Токвиля Пушкину хотелось осадить. Тем более, что тот,- почитайте,- дал Пушкину повод, демократию в Америке не только хваля.

Но преимущественно тот ее все же хвалит. И мыслимо, что Пушкин, в “Джоне Теннере”, упоминая где-то в середине этой вещи Токвиля и его книгу по пустяковому поводу, по большому счету реагировал своей филиппикой против США - в начале того же “Джона Теннера” - в числе прочих и на “Демократию в Америке” Токвиля. Причем я, считая - в отличие от некоторых - “Джона Теннера” публицистическим произведением, не склонен думать, что в нем Пушкин выражал себя не непосредственно. Его отрицательное отношение к США есть именно отрицательное, а не повод для одного из пары читательских противочувствий, рождающих третье, катарсис, как то бывает в произведениях художественных:

<<С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую - подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству [...]; такова картина Американских штатов, недавно выставленная перед нами>> [5, 39],- цитирует ошибающегося, мол, Пушкина Эткинд и по-своему прав.

И я отдаю должное психологической тонкости Эткинда, видящего “ошибку” Пушкина во влиянии на восприятие - идеала: <<Пушкин увидел разницу между Просвещением и демократией - и не захотел принять глубинного сдвига, о котором оповестил Токвиль>> [5, 40].

Я даже согласен,- несмотря на мои ассоциации с Просвещением: 1) Великой Французской революции (сменила ж та монархию республикой), 2) ее лозунга (“Свобода, равенство и братство!”),- я даже согласен вслед за Токвилем и Эткиндом видеть разницу между Просвещением и демократией: Просвещение хлопотало больше об общем, чем о частном (в условиях вооруженной конфронтации), демократия - больше о частном, которому служит общее (в условиях мирного времени), Просвещение - на восходящей части памятной хоть некоторым из вас Синусоиды изменения идеалов, демократия - на спускающейся части этой Синусоиды. Разница есть.

Но. Зачем симпатией к Просвещению объяснять ошибку Пушкина, когда отразившийся и в названии (“Иная свобода...”) пафос статьи Эткинда, есть отказ Пушкина от, мол, Просвещения во имя бегства от действительности, во имя, мол, малой, негативной свободы - и в пику, мол, токвилевскому отказу от Просвещения же во имя, мол, большой, позитивной, американской свободы, светоча человечества.

И пушкинская симпатия к Просвещению не является моим неправильным пониманием цитировавшегося Эткинда: <<Пушкин увидел разницу между Просвещением и демократией - и не захотел принять глубинного сдвига, о котором оповестил Токвиль>>. В первой части своей статьи Эткинд - вполне непоследовательно относительно пафоса всей статьи - демонстрирует эту пушкинскую симпатию к Просвещению, к воспитанию и перевоспитанию людей властью:

<<Спровоцированный [Токвилем] Пушкин высказывает здесь [в письме Чаадаеву конца 1836-го года] свою интимную историософию. Она питала его сочинения, но в столь прямой форме нигде не высказана. В других черновых записях есть сходные формулы: “революционная голова, подобная Мирабо и Петру”; “Все Романовы революционеры и уравнители”; Петр был “воплощенной революцией”; “правительство все-таки единственный Европеец в России”. Итак, согласно Пушкину, в России уже была революция, подобная французской, ее произвел Петр I. Формула звучит радикально, но выводы из нее следуют консервативные. Поскольку революция уже была, новой революции не надо. Поскольку революция Петра произошла раньше революций Вашингтона и Марата, постольку Россия - страна передовая, а не отсталая, как полагал Токвиль...

Что же касается до tiers e`tat [третьего сословия], что же [еще] значит наше старинное дворянство с имениями, уничтоженными бесконечными дроблениями, с просвещением, с ненавистью против аристокрации>> [4, 32].

Как видим, не отрекается, по Эткинду начала его статьи, Пушкин от Просвещения. И не отрекается с 1823-го года до конца жизни. В таком интервале оказываются даты написания цитировавшихся Эткиндом пушкинских словоблоков. (И пусть на самом деле Пушкин за эти 14 лет несколько раз менялся, не будем и здесь пенять Эткинду.)

Но вот, по Эткинду же,- наоборот,- свидетельства пушкинского же отказа от Просвещения и, соответственно, опыты побегов от действительности в тот же (!) отрезок времени: в 1824 г., в “Цыганах” - побег Алеко; в 1825 г., в “Борисе Годунове” - побег Отрепьева; в 1829 г. в “Путешествии Онегина” - бегство Евгения; в 1832 г., в “Дубровском” - побег Владимира в разбойники; в 1833 г., “Не дай мне Бог сойти с ума” - <<желание свободы соединяется со страхом безумия>> (безумие - тоже бегство); в 1834 г., в “Капитанской дочке” - побег Швабрина и колебания Гринева; в 1835 г., в “Страннике” - <<уход из семьи, общества и культуры>>. И все это у Эткинда на одной странице [5, 49] предпредпоследней главы “Жить после”, смысл названия которой - жизнь после революции, после насильственного просветительского деяния.

И плевать Эткинду, что побег героя это не побег автора. Ему важно лишь, что в упомянутых произведениях есть мотив малой свободы, единственно, мол, приемлемый для Пушкина после перерастания Просвещения на последней его фазе в деспотизм. Но нам-то не плевать на плевки Эткинда.

Нам не плевать, что Отрепьев побежал не от действительности, а в политику. Т. е., по Эткинду, - в большую свободу. И тем выпадает из продемонстрированного ряда бегущих в свободу малую. Нам не плевать, что будто бы <<автор любуется им [Отрепьевым], во имя своего героя пожертвовав... надеждой на сценический успех>> [5, 49] своей трагедии, когда мы знаем, что несценичность трагедии была вызовом - да-да! - сценичному, всегда эффектно-театральному, романтическому пафосу [3, 68], вызовом от имени несценичного реализма [3, 68], воплощавшего на сцене невиданную вещь - историческую необходимость, из-за чего (несценичности) герои - попассивнее, чем у романтиков, зато <<вершителем “суда истории” в конечном счете выступает народ>> [3, 72].

Нам не плевать, что Эткинд на следующей странице уже не замечает, что и Швабрин-то, как и Отрепьев, тоже побежал в политику, но уже этот почему-то <<показан очень неаппетитно>> [5, 50].

Нам не плевать, что вообще много нагородил Эткинд ляпов.

Почему он так халатно поступил в отношении основательности и логичности своей работы? - Потому, видно, что рассчитывал на аудиторию, для которой теперь США - путеводная звезда человечества. Потому что отказ от принудиловки Просвещения, и отказ от тихобунтарского индивидуалистического бегства из действительности - оба - в пользу общественности, <<смиряющейся с природой человека>> [5, 40], в пользу реализма, рационализма, терпимости и демократии есть отказ в пользу США. Так чего уж там щепетильничать с Пушкиным, который то ли по одной, то ли по другой причине,- ошибшийся он человек,- США не уважил!..

Почему ж я обратился к такой несерьезной работе?

Чтоб противостоять нынешней у нас моде на США. Чтоб отстоять потенцию России в нашем мнении - сейчас - и во мнении Пушкина - тогда.

Ну, и чтоб лишний раз поагитировать за чтение художественных произведений не “в лоб”, чего чурается,- как, увы, большинство,- и Эткинд.

Смотрите.

Название его статьи содержит слова пушкинского “(Из Пиндемонти)”: Иная, лучшая потребна мне свобода... А не, мол, свобода американской демократии, как <<предположил Ефим Эткинд>> [5, 44] и как соглашается с ним автор разбираемой статьи, Александр Эткинд, что тут - полемика с Токвилем от имени Пушкина.

И оба Эткинда не замечают, что у Пушкина “произносит” слова стихотвореия разочаровавшийся в Просвещении Пиндемонте. Я - заметил и написал [2, 217]. Но не уверен, читала ль это аудитория. Потому и повторяюсь. И добавляю новые соображения.

Фомичев высказал мысль о возможности (Крылов, Грибоедов) эволюции от предромантизма непосредственно к реализму [4, 60]. Я предлагаю эту мысль изменить так: от просветительского классицизма третьей волны, революционного (а для России - от гражданского романтизма) возможна эволюция не только к обычному романтизму (Марлинскй), но и к реализму (Грибоедов). В графической аналогии эти мысли иллюстрировались бы как расщепление надвое - после перегиба вверху - спускающейся ветви Синусоиды идеалов. В терминах Эткинда это расщепление есть расщепление на негативную, малую и позитивную, большую свободы. (Эткиндовская деспотическая фаза Просвещения это инерционный вылет сверхвверх вон с Синусоиды. Недостижимый ингуманистический идеал - сверхвверху. Достижимый, гуманистический идеал - внизу, на нижнем перегибе.)

Низменность отдаленного исторического результата Просвещения, т. е. демократии (у нижнего перегиба одной из расщепившихся ветвей Синусоиды), при всей ее приемлемости для низменной толпы, не приемлема не только для эгоистически-“возвышенных”, романтических натур, бегущих от толпы в свой внутренний мир (вторая из спускающихся ветвей). Мыслимо неприятие и для иных людей (повернувших, как Пушкин,- после нескольких быстрых колебаний “вниз”-“вверх”-”вниз”,- опять наверх) и мечтающих опять, пусть и не опозоренно-насильственно,- как в последней фазе Просвещения (на верхнем вылете вон с Синусоиды),- но все-таки как-то толпу поднять из ее одержимости <<неумолимым эгоизмом и страстию к довольству>> (с нижнего перегиба). Понять как-то!.. Еще не известно как... И это опять - некая пропросветительская утопия (новый вылет свехвверх).

Она-то и овладела Пушкиным под самый конец жизни. И под ее воздействием Пушкин не принял Токвиля.

Но не ошибся, как уверяет Эткинд.

Как факт. Пушкин признался Чаадаеву, что Токвиль его испугал. - Почему? - За возможную правоту:

<<Первая книга Демократии в Америке кончалась так:

В настоящее время в мире существуют два великих народа [...] Это русские и англоамериканцы. Оба этих народа появились на сцене неожиданно. [...] Американцы преодолевают природные препятствия, русские сражаются с людьми. [...] Американцы одерживают победы с помощью плуга земледельца, а русские - солдатским штыком. [...] В Америке в основе всякой деятельности лежит свобода, в России - рабство. У них разные истоки и разные пути, но очень возможно, что Провидение втайне уготовило каждой из них стать хозяйкой половины мира>> [4, 17].

Так если Пушкин чувствовал себя в 1836 году опять тяготеющим к чему-то пропросветительскому и если все на свете в какой-то мере повторяется, то не окажется ли, мол, что Токвиль прав относительно будущей России?!. - Это пугало. Но и не давало США принять за идеал, как правильно заметил Эткинд. И понуждало спорить с Токвилем. Но не ошибаться,- как пишет Эткинд,- в токвилевской оценке США.

Как факт опять. Пушкин не стал полемизировать с Токвилем в открытую. Ибо нечем было того крыть, нечего было предложить человечеству в качестве альтернативы американскому пути. А предчувствуемый, российский,- только не - по Токвилю - просветительски-деспотический, а какой-то инопросветительский,- был совершенно не виден.

Резюме. Пушкин на сочинения 30-х годов о США прореагировал совершенно адекватно, а не как ошибшийся человек.

Литература

1. Алексеев М. П. Пушкин и мировая литература. Л., 1987.

2. Воложин С. И. О сколько нам открытий чудных... Доклады для Пушкинской комиссии при Одесском Доме ученых. Одесса, 2003.

3. Левин Ю. Д. Некоторые вопросы шекспиризма Пушкина. В кн. Пушкин. Исследования и материалы, т. VII. Л., 1974.

4. Фомичев С. А. Поэзия Пушкина. Творческая эволюция. Л., 1986.

5. Эткинд А. Толкование путешествий. Россия и Америка в травелогах и интертекстах. М., 2001.

Одесса. 2003 г. 18 апреля 2003 г.

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)
Отклики
в интернете