С. Воложин.

Панин. Старческое.

Пушкин. На холмах Грузии…

Нехудожественный и художественный смыслы.

Поэтизмы, получается, для украшения мысли.

 

Я – всем враг.

Я – всем враг. Потому, что считаю, что для более глубоко взаимоотношения с искусством (не для более страстного; девицы, увивавшиеся за битлами, уверен, недосягаемо сильные эмоции от них претерпевали), - так для более глубокого погружения в искусство нужно каждому быть в какой-то мере искусствоведом. Да. Вот так.

А искусствоведение – наука. Да. И так тоже.

А наука – это, в частности, систематизация. И идеализация. И упрощение.

И если и согласятся со мной, что самое большое искусство – это выражение идеалов, то совсем беда – соглашаться со мной насчёт идеалов. – Я ж и их предлагаю систематизировать. То есть согласиться, что для интересов искусствоведения надо считать число идеалов не бесконечным, как в жизни, а ограниченным (всего несколькими типами идеалов).

И тогда к чему сведётся глубина приобщения к произведению искусства? – Правильно. К открытию, какой тип идеала данное произведение выражает. А тех всего-навсего несколько типов… Представляете? В какое прокрустово ложе я предлагаю укладываться вашему приобщению? И ещё называю это глубиной! Это я ж умолчал, что все предполагаются согласившимися (наука же!) насчёт количества и содержания типов идеалов. Все!.. В этом мире информационных войн. А? – Чем я не враг для всех?

Меня и фашистом один философ раз назвал. И где-то прав: очень уж я радикален. Насколько не признан никем, настолько веду себя так, словно у меня истина в последней инстанции. Дескать, смелые города берут.

Но ни один человек со мной не соглашается, а я, тем не менее, веду себя, как та муха, что бьётся и бьётся головой о стекло закрытого окна, ибо забралась в комнату через какую-то щель. Для меня этой щелью оказался интернет (несколько сот человек меня читают ежедневно, тогда как раньше я себя усмирил было соображением, что пишу для будущих людей).

И это вот признание я пишу не затем, читатель, чтоб вас втянуть в чтение, а затем, чтоб себя раскочегарить.

Да. Потому что я хочу признаться в ещё более страшном грехе (по-вашему – грехе). Я хочу признаться в мере, которую я придумал для определения, что есть, а что не есть искусство. Я придумал, что искусство (большое искусство) есть то, детали чего, хоть несколько, произошли непосредственно из подсознания.

Хотя… Тут вы можете со мной и согласиться. Многие (и авторитетные) по-разному и не раз сказали, что-то о тайне, неожиданности, непередаваемости и т.п., об искусстве говоря. Так согласитесь, что очень похоже, что это всё – из-за близкого соседства с подсознанием.

Тот, кого я думаю подвергнуть “испытанию на подсознательное” сказал о большом искусстве так: "парить в невесомости”.

СТАРЧЕСКОЕ.

 

Провались это самое,

разрази его молния!..

Опущу телеса мои

в мутный прудик безмолвия.

И не нужно причастия,

что до этих приличий вам?

Видел видимость счастья я,

а хвалился количеством.

Не парить в невесомости

не умел неужели я?

А теперь - только “Новости”

и драже раздражения.

Подуставшие ангелы –

больше мне не хранители…

На моем полустанке лишь

лес стоит охренительный,

и плутают, невзрачненьки,

меж путями лосиными,

грибанутые дачники

со своими корзинами.

2012

Весь ужас (для меня) моей попытки в том, что я не знаю, как я собираюсь испытывать Игоря Панина (он автор) на подсознательность.

Нет. Вру. Я потому с типов идеалов и начинал, что мелькнула было мысль, не примерить ли мне каждый (их порядка семи)…

Тема у Панина: человек усомнился в своём таланте поэта (имеющего отношение к большому искусству… с идеалом… подсознательным, надо добавить). Усомнился – из-за вот этой самой добавки. Ибо без неё – публицистика окажется поэзией, а не стихоплётством. А поскольку и стихоплётство – творчество (высокая болезнь), то и получается, что создавало оно "видимость счастья”.

Это – первая часть.

Ну вчитайтесть во вторую.

Человек теперь плохо относится к тому, что, думал он, ограждало его от низкого (под названием "Новости” - от публицистики, понимай). Ограждает (сейчас, а, наверно, и в прошлом) – лес. Так оказалось, что он "охренительный”, совсем не такой уж дикий-непроходимый (только лосями проходимый). А вполне себе проходимый и людьми. И проходимый для неуважаемых потребителей, в том числе, видимо и "Новости” потребляющих, неискусство, нечто полезное, как грибы. Что омерзительно и потому мат просвечивает в слове "грибанутые”.

Так если так позорно (на потребу) он себя вёл, то, да, лучше "прудик безмолвия”.

Человек, способный на такую откровенность, заслуживает уважения уже за неё.

А он не знает… Нет, я буду своими соображениями оперировать.

Понимаете, я было думал поначалу, что подсознание пробивается в выраженность текстовой противоречивостью. Но потом мне пришлось противоречивость ограничить. Принимать во внимание только ценностные противоречивости (помните про типы идеалов?). Потому что большое искусство занимается испытанием сокровенного мироотношения (для чего и нужны ценностные противоречивости). А есть же ещё и искусство малое (для того хватает других противоречивостей). Например, какого-нибудь рассогласования трёх признаков любого сообщения: грамматического, ассоциативного и корреляционного.

Например, в словосочетании "видимость счастья” грамматика не нарушена, а нарушена корреляция: счастье не может быть видимостью, оно данность переживания, когда обнаружится видимый его характер, то будет уже не счастье, а другое переживание. Или вот: "Не парить в невесомости / не умел неужели я?” - Тут верна грамматика и корреляция (работающие на отрицание высокого), но против них работает ассоциация "парить в невесомости умел я” (утверждение высокого).

Так, что если это – не ценностные противоречия, а мелочь, то, что нужно для шуток, каламбуров, увеселения, развлечения? Тогда он, Панин, не поэт, а стихотворец.

Не то, чтоб он знал эти теоретические тонкости по названию, но он их мог знать по ощущению.

С другой стороны, вся тема колебаний (поэт он или нет… был и есть) вполне может быть образом. Например, образом того, переходить или нет к более низкому идеалу.

Чтоб понять это, давайте возьмём Пушкина, в жизни своей решившего остепениться, жениться. Пушкина интересно брать потому, что про его жизнь известно чуть не почасово (он всё-всё-всё записывал). Параллельно можно взять меня (про меня мне тоже всё сознательное известно).

Мне бывшая директриса Музея Пушкина сказала, что нет сведений, чтоб Пушкин изменял жене. Я тоже своей не изменял. Я помню, как задолго-задолго до своего желания жениться я говорил со знакомым, решившим жениться и уже имевшим невесту. Я его спросил, чего это он так рано отказывается от свободы. А он мне ответил, что он совсем не собирается с женитьбой свою свободу ограничивать. И, помню, мне сделалось противно с ним. Тем не менее, много лет спустя, когда я мысленно примерил одну курортницу, что в жёны, вроде, хороша такая, когда после расставания с нею (у неё путёвка раньше кончилась) я ходил, как в воду опущенный и очень скучал, я, тем не менее, сев, наконец, в поезд и обнаружив, что вагон почти пуст, только в соседнем купе едет симпатичная девушка, - я пошёл к ней подбивать клинья. Не вышло. И с тем большей охотой принялся писать письмо моей зазнобе, в итоге ставшей моей женой.

Вот и Пушкин, поехал с досады, что ему не отказали, но и не дали согласие на брак с Натальей Гончаровой, на Кавказ (а до того он ещё к нескольким сватался и безуспешно – некрасив был всё-таки), - вот и Пушкин… по дороге безуспешно пристаёт к калмычке, потом заезжает в то место, где 9 лет назад, накануне становления продекабристом, он безответно влюбился в Марию Раевскую (теперь – Волконскую, 3 года уже живёт в Сибири с мужем-декабристом) и пишет ей (это потом-потом расшифровали, что ей):

 

На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;

Печаль моя полна тобою,

Тобой, одной тобой... Унынья моего

Ничто не мучит, не тревожит,

И сердце вновь горит и любит — оттого,

Что не любить оно не может.

15 мая 1829 г.

Здесь те же нарушения соответствия то ассоциаций, то корреляций, только грамматика верна. Ясно, что не одной Марией душа Пушкина полна, а и Наташей Гончаровой. Его подсознание вырабатывает* идеал Дома и Семьи, в котором нет супружеской неверности. Сознание Пушкина этого ещё не знает. И – рождаются текстовые противоречия, которые квалифицируются мною как ценностные. И мой эстетический деспотизм признаёт стихотворение высокохудожественным. Настолько высоко-, насколько много тут этих, признанных ценностными, противоречий. А их тут… Не перечесть, хочется сказать, хоть можно перечесть, конечно, но много, много. И, как и требует теория, стихотворение – не о том, о чём текст (о “я” и “ты”). И процитировать художественный смысл невозможно.

Так, может, и Панин приценивается к переходу из немолчащей гражданственности в молчаливое мещанство? (У него на сайте “Стихи.ру” - http://www.stihi.ru/avtor/igorpanin - в конце каждое второе стихотворение помечено: “гражданская лирика”. Ему Быков предисловия в книги стихов пишет. А так уж как-то получается, что мещанский идеал до чрезвычайности редко рождает большую поэзию, заставляющую по самоощущению "парить в невесомости”. Так, мол, раз теперь не выходит "парить в невесомости”, то лучше вообще молчать.)

Но ведь о том-то и текст. А поэтизмы, получается, для украшения мысли.

То есть смысл стихотворения можно иносказательно процитировать: "парить в невесомости не умел”, “Видел видимость счастья”, сковырнулся “теперь” вообще в "Новости”, которые ценят "грибанутые дачники” - так “Провались в мутный прудик безмолвия”. А без иносказания так: был я гражданином-стихоплётом-публицистом, осознал свою непоэтичность, так лучше замолчать, хоть это и похоже на мещанство.

Ничего, что было б родом из подсознания, как-то не чувствуется.

Ну а поскольку стихоплётство – это, пусть и высокая, но болезнь, то и с намерением этим благим получается так, как и с бросающим и бросающим пить алкоголиком. И… стихотворение “Старческое” написано в 2012 году, а за ним на том же сайте напечатаны ещё 4.

19 июля 2015 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.pereplet.ru/volozhin/305.html#305

*- Так есть в сей момент идеал или нет? И если нет, то почему безыдеальное стихотворение настолько художественно?

- Идеал есть – ценности абы какой жизни. Это импрессионистский тип идеала.

Есть такой Вейдле. Он написал “Эмбриологию поэзии”. И доказывает в ней, что поэтично не наличие того единства, к которому приводят все элементы произведения (что есть система, структура и т.п.), а совершенно бессистемные короткодействующие очарования соседних слов, звуков, строк – за звукосмысл.

Я вывел, что система есть, но она – для всех произведений всех искусств всех времён и народов. Вернее, не система, а момент – момент радости жизни, который произошёл при сотворении самого первого произведения искусства (ожерелья из ракушек 130 тыс. лет тому назад). Тогда была радость спасения жизни (см. тут). – А потом, потом и потом – всюду – какой идеал ни выражают, попутно ещё и радуются жизни. Всюду эта дополнительность не выходит на первый план, а при импрессионистском типе идеала – выходит.

И Вейдле не смог невольно этого не признать. Как факт, и он вспомнил и о Наташе Гончаровой, и Марии Раевской:

""На холмах" - последняя его элегическим этим стихом написанная элегия. Батюшковской музыкой она начинается, с которой контрастирует третий стих и начало четвертого: "Мне грустно и легко; печаль моя светла / Печаль моя полна…" Далее, в полном созвучии с этим началом "…Унынья моего / Ничто не мучит, не тревожит, / И сердце вновь горит и любит…" Но насчет "оттого" и заключительного стиха М. Н. Волконская (Раевская) быть может и была права, когда писала из Сибири В. Ф. Вяземской, получив от нее стихи в той версии, которая позже была Пушкиным напечатана, что в первых двух стихах поэт лишь пробует голос и что "звуки, извлекаемые им, весьма гармоничны", но что конец стихотворения- "извините меня, Вера, за Вашего приемного сына" - это окончание "старого" (т. е. "дедовских времян") французского мадригала или любовный вздор, который нам приятен, (лицемерно?), прибавляет она, потому что свидетельствует о том, насколько поэт увлечен своей невестой. Как показывает другое письмо, Зинаиде Волконской (20 марта 1831), где Мария Николаевна полушутя жалуется, на то, что Вера Вяземская перестала ей писать с тех пор, как она назвала "любовным вздором" стихи ее "приемного сына". Квалификация эта относится к приведенному здесь по–русски стиху. "Что не любить оно не может". Вот если бы до нее дошло -

Я твой по–прежнему, тебя люблю я вновь -

И без надежд, и без желаний,

Как пламень жертвенный, чиста моя любовь

И нежность девственных мечтаний.

Но этих стихов она не знала. И повторяю: того стихотворения, которое Пушкин хотел написать, он не написал.

"Грузия" была только дымовой завесой (невестам, конечно, насчет "по- прежнему" не пишут, как и насчет "девственных мечтаний", и даже о сердце, которое "вновь горит и любит"; может быть Мария Раевская это все таки почувствовала?)…” (https://profilib.com/chtenie/103548/v-veydle-embriologiya-poezii-54.php).

2.05.2017.

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)