Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин.

Островский. Как закалялась сталь.

Образный смысл.

Широкой публике проще подсознательно заражаться подсознательной образной интенцией автора, сознанием признаваемой как своя.

 

Разгадка секрета.

Дело давнее, но если поверить, например, Аннинскому… “Как закалялась сталь” никак не могла пробиться к опубликованию, а потом – к признанию писателями.

“Новая рукопись, посланная в Ленинград, безответно исчезает в недрах тамошнего издательства.

Он отдает один из последних экземпляров своему другу Феденеву и просит отнести в издательство "Молодая гвардия". Феденев относит и быстро получает ответ:

повесть забракована по причине "нереальности" выведенных в ней типов…

…Колосов с неизбежностью натыкается на каждом шагу на профессиональную несделанность текста… Тов. Колосов тогда сделал очень много замечаний, настолько много, что напрашивался вопрос о переделке книги… За пределами журнала его повесть не замечает никто. Через полгода она выходит отдельной книжкой, и опять - полное молчание всей профессиональной критики, всех толстых литературных журналов… И опять профессиональная критика не признает ее. Теперь кругом спорят о "Скутаревском" и о "Поднятой целине", обсуждают "Последний из удэге" Фадеева и "Время, вперед" В. Катаева, всматриваются в "День второй" Эренбурга и восторгаются фильмом "Чапаев". Но никто не замечает Островского” (http://modernlib.ru/books/anninskiy_lev/obruchennie_s_ideey_o_povesti_kak_zakalyalas_stal_nikolaya_ostrovskogo/read/).

Так я (с миру по нитке собрав собственное мнение об искусстве) могу объяснить, что произошло с неприятием книги, и что – с последующим приятием её.

Что это за набор?

Испокон веку существует интуитивный консенсус среди людей, что считать гениальным в искусстве. Выготский в 1925-м году догадался, почему это происходит. Потом усомнился, и печатать не стал. Так и умер. Издана была книга в 1965 году. Прославлена. И… Никто из критиков и деятелей науки об искусстве не стал пользоваться этими идеями. А все художники всех времён и народов стихийно применяют то, что составляет художественность, что – единственное – испытывает сокровенное мироотношение человека, и без чего, испытания этого, людям как-то не живётся.

Испытание это, как испытание образца металла на изгиб, как бы изгибает человеческое сокровенное то в одну, то в другую сторону. Раз, ещё раз, много раз. Повторяю, человеку как таковому это почему-то нужно. Может, потому, что результатом является катарсис, разрешение от мучений, выход как бы в новую реальность. Я подозреваю, что так произошло само человечество (по теории Поршнева), и с тех пор ему стало необходимо подобным образом возрождаться и возрождаться. Пусть условно, в искусстве, но всё-таки.

Природа позаботилась, чтоб испытание это (у восприемника искусства) и вдохновение (у творца искусства) происходило в подсознании. То есть сознанием (словами) результат воздействия искусства не является. Соответственно и вдохновенный замысел художника в сознании его (словами) не дан. Что художнику делать? – Он выражается… противоречиями. Именно они “гнут” восприемника в одну и другую сторону. А может, и самого автора – тоже. (Не знаю. Я художником не был.) И выразившись, он успокаивается. А восприемник, восприняв, наоборот, взволнуется необычайно. (Успокаивается лишь в акте последействия искусства – когда его озарит выразить словами то новое, во что он оказывается унесённым. А не озарит – так и ходит заряжённым, как в “Крейцеровой сонате” Толстым описано.) Так Крылов сочинил басню про Стрекозу и Муравья, и ему стало легко. А ребёнок, услышав её, так и ходит в недоумении: и Стрекоза ему нравится больше, чем Муравей, и Муравей более прав, чем Стрекоза. Как же жить ему, ребёнку? На кого равняться? Мудрость реализма Крылова не скоро его озарит.

В общем, сложность – чрезвычайная. И не всем дана. Особенно – в творческой части. Впрочем, и в сотворческой – тоже. И тем дальтоникам своеобразным кажется, что они приобщились к искусству, если выразились образно (творцы) или поняли образы и взволновались тем, что образы выразили (сотворцы, восприемники).

Впрочем, и тут есть место подсознательному. Подсознательное художника может как бы “в лоб” действовать на подсознательное восприемника.

Николай Островский вряд ли осознавал, что позаимствовал так называемый метельный стиль литературы 20-х годов:

“Девятнадцатого августа в районе Львова Павел потерял в бою фуражку. Он остановил лошадь, но впереди уже срезались эскадроны с польскими цепями. Меж кустов лощинника летел Демидов. Промчался вниз к реке, на ходу крича:

– Начдива убили!

Павел вздрогнул. Погиб Летунов, героический его начдив, беззаветной смелости товарищ. Дикая ярость охватила Павла”.

Аннинский этот стиль так анализирует:

“Процитирую отрывок и, чтобы стилистический рисунок строк сразу выявился, обнажу ритмический рисунок:

"Девятнадцатого августа в районе Львова Павел потерял в бою фуражку. Он остановил лошадь, но впереди уже врезались эскадроны в польские цепи:

меж кустов лощинника летел Демидов.

Промчался вниз, к реке, на ходу крича:

- Начдива убили!..

Павел вздрогнул.

Погиб Летунов, героический его начдив, беззаветной смелости товарищ.

Дикая ярость охватила Павла..."” (Там же).

Можно ли то же услышать у Серафимовича?

“С шестисаженной высоты, как из мешка, посыпались солдаты вместе с грудой посыпавшейся глины, песка и мелкого камня..

Шумит река...

Тысячи тел родили тысячи всплесков, тысячи заглушенных шумом реки всплесков...

Шумит река, монотонно шумит река...

Лес штыков вырос в серой мгле рассвета перед изумленными казаками, закипела работа в реве, в кряканье, в стоне, в ругательствах.

Не было людей -

было кишевшее, переплетшееся кровавое зверье.

Казаки клали десятками, сами ложились сотнями. Дьявольская, непонятно откуда явившаяся сила опять стала на них наваливаться”.

В подлиннике 3 абзаца, а не 8.

А вот “Война и мир”.

“Тот вопрос, который с Можайской горы и во весь этот день тревожил Пьера, теперь представился ему совершенно ясным и вполне разрешенным. Он понял теперь весь смысл и все значение этой войны и предстоящего сражения. Все, что он видел в этот день, все значительные, строгие выражения лиц, которые он мельком видел, осветились для него новым светом. Он понял ту скрытую (latente), как говорится в физике, теплоту патриотизма, которая была во всех тех людях, которых он видел, и которая объясняла ему то, зачем все эти люди спокойно и как будто легкомысленно готовились к смерти”.

Так вот ритм и другие характеристики метельного стиля, подсознательно воспринят Островским, говорю я, прямо противореча Аннинскому:

“Стихия революции и гражданской войны прочно ассоциируется в сознании Островского с этим "метельным стилем". Такого рода стилистические элементы возникают в его повести как раз там, где он описывает массовые действия, битвы, митинги, неожиданные переезды, погони, - одним словом, там, где стихия масс непосредственно врывается в повествование. И сразу возникают образы бурана, ветра, метели. "Метельный" стиль, возникающий по ассоциации с темой, является каждый раз в какой-то новой разновидности.

Вот слог телеграфный, лаконичный, рубленый:

"Шли триста по безлюдным улицам. Город спал. На Львовской, против Дикой улицы, батальон оборвал шаг. Здесь начинались его действия..."

Вот вязь совсем другой стилистики - простонародной, устной, сказовой:

"Гвардейцы вокзал запрудили, удержать думали, но их пулеметными трещотками ошарашили. К смерти привычные люди из вагонов высыпали. В город гвардейцев загнали серые фронтовики..."

Вот язык напряженно-песенный, былинный:

"Развернулись веером у Житомира, не осаживая горячих коней, заискрились на солнце серебряным блеском сабель. Застонала земля, задышали кони, привстали в стременах бойцы. Быстро-быстро бежала под ногами земля..."

Такие стилистические элементы играют в повести "Как закалялась сталь", несомненно, более важную роль, чем редкие реминисценции из хрестоматийной классики. Мы можем насчитать в повести не пять-шесть, а два-три десятка таких стилистических всплесков и тоже отнести их к известным образцам”.

И эти ритм, сказовость, песенность действуют на подсознание читателя, и оно воспринимает революцию и творчество масс как нечто положительное. И, коль скоро в стране и десять, и двадцать лет после революции и гражданской войны есть революционная инерция, то читателей книга Островского непосредственно заражает. И они, как он – по словам Аннинского – тоже оказываются подсознательно, тут настаиваю я, повенчаны с идеей коммунизма, как и сам автор.

Вот такие слова Аннинского мне абсолютно подходят:

“…элементы нового стиля, ставшего магнетически притягательным для читателя…”

Что так было в действительности: революционная инерция, не убитая жутким тоталитаризмом, (пассионарность, по Гумилёву) - говорит и колоссальная популярность книги и сам факт выигрыша Отечественной войны.

Нет. Конечно, несерьёзно, - пока нет экспериментально подтверждаемых нейрофизиологических данных, что есть сознательное, а что – подсознательное, - несерьёзно настаивать, что у Островского перенимание стиля, а у его читателей –“понимание” стиля были подсознательными. Я лишь хочу обратить внимание, что, ЕСЛИ так признать, то понятным становится неприятие повести профессионалами и приятие широкой публикой.

Профессионалы стихийно ориентированы, хоть и не знают теорию Выготского, на художественность как противоречивость, которой у Островского не было. А широкой публике проще подсознательно заражаться подсознательной образной интенцией автора, сознанием признаваемой как своя.

Наверно, сказанное мною о художественности-противоречивости не с примером, а абстрактно, не дошло до моего читателя, если он впервые с таким чудом столкнулся. Так я продемонстрирую это чудо на том отрывке из “Войны и мира”, который я выбрал для иллюстрации ритма прозы старого времени, а не для демонстрации чего-то ещё.

Вы не дадите мне соврать – очень сложноподчинённые предложения нагромоздил Лев Николаевич. (Одна девушка, золотая медалистка в школе, открыла раз мою книгу и тут же закрыла. Там были сложнопочинённые предложения. – Всё. Она сразу отрубалась. Причём за одно это мой стиль её возмутил.) А про Толстого, особенно в “Войне и мире”, общеизвестна корявость его языка. Вон гляньте на структуру последнего предложения:

……………, как…………, …………………., которая……………, которых…….., и которая……… то, зачем…………… и как будто………………

Так вот Толстой так “Войну и мир” писал нарочно. Корявостью он приобщался к крестьянству. (Да! Так бывает. И со мной было. Я переехал жить на Украину после 40-летней жизни в Литве, где утратил родной русско-украинский суржик и приобрёл простейший литовский. И вот захотел нечто спросить на украинском. И… спросилось на литовском. Только у Толстого вместо крестьянского пошёл немецкий. Он им свободно владел.) Зачем его потянуло к крестьянам? Затем, что он подумал, что открыл закон, который движет историю. Не то, что открыл, а подсознание его открыло, пока он сидел в окопах Севастополя и слушал, как поют солдаты, крепостные крестьяне. Открылось его подсознанию что-то типа того, что всё зависит от первочеловечества, т.е. крестьянства, от его духа на войне. Крымскую войну проиграли, а с Наполеоном войну – выиграли… В чём дело? И там, и там крепостные… Дух не тот. А как ежестрочно в огромной эпопее сказать о высоком духе солдат в наполеоновскую войну? – Через наоборот: внешней корявостью их. – Но их почти нет в эпопее! – Так корявостью своего языка! Столкновение внешней корявости с внутренней высотой высекает, как кресало об огниво, искру спокойного подсознательного переживания, что именно движет историей. Толстой такими силлогизмами, что я вот выдал, не думал. Он лишь темно ощущал, что как только кончится эта война, Крымская, проигранная из-за того, что страна – крепостническая, надо немедленно садиться и как бы по-крестьянски написать про другую, победную войну, когда все подспудно ждали, что за победу в ней народ освободит от крепостной зависимости царь, свой, а не пришлый Наполеон. Толстой темно так ощущал и… в каждой строке эпопеи столкнул, в частности, и описанные выше противоположности. За то порукой было его вдохновение о законе истории, которого до написания эпопеи он не знал, собственно, а только предчувствовал.

И высококультурные читатели эту противоречивость (и многие другие) своими подсознаниями тоже ощущали. И… читая, оторваться не могли от этой корявости в том числе (я несколько раз в жизни садился, открывал, где попало, и… не мог оторваться).

И – стихийно – писатели тоже противоречивость чрезвычайно ценили. Но подсознательно. А роман Островского противоречивым не был. И, так же стихийно, высококультурные писатели его ни в грош не ставили. А низко- (извиняюсь) культурные читали и от него оторваться не могли. Тем более что инерция революционности ещё сохранялась.

30 апреля 2014 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.pereplet.ru/volozhin/215.html#215

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)