Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин

Ночь. Банальный рассказ.

Художественный смысл.

Ополчается больше на социализацию, чем на безыдеальность.

Покой мне только снится

Не могу удержаться от соблазна...

 

Видите ли, критика ведь на границе между наукой и искусством... Занимаясь ею и не чувствуя себя художником, хочется быть похожим хоть на ученого... А наука апеллирует к истине. К истине же как-то относится художественный смысл произведения. И он имеет близкое отношение к идеалу, вдохновившему художника на сотворение произведения. И идеал не быстро меняется. Но бывают настроения. Те меняются быстро. И тоже могут породить вдохновение. И как тогда быть с инертностью идеала? И как быть с обнаружением истинного художественного смысла, который должен быть идентичным для всего, созданного художником при разных настроениях, лишь бы вблизи были друг от друга по времени произведения... — Тяжело интерпретатору. А ведь еще ж вечные сомнения грызут. Сложное ж дело это. Ошибиться — как воды напиться. А что ж за наука, если ошибки? — Вот и тянет проверять себя.

 

Лида Ночь прислала новые рассказы, и появилась возможность себя проверить.

Если помните (а нет — перечитайте http://art-otkrytie.narod.ru/noch1.htm) она у меня, эта Ночь, получилась бунтаркой против ночи, так сказать, искусства антипросветительского типа. Т.е. против презумпции акцента на внутренней жизни.

 

И вот — "Банальный рассказ" (http://www.interlit2001.com/count/count2/counter.php?url=archive/volozhin.zip&act=download ).

Даты нет, но понадеюсь, что он современник ее первого рассказа, "Сядь возле спящего, или обречение на ложь", помеченного 2005-м годом.

Опять негативная аура. Жил-жил человек, Федя, и умер. С последним словом "Дураки" своим родным, собравшимся у его смертного одра. И если единственная польза от стариков — их мудрость, то вот такую мудрость передал он людям. И автор НЕ согласен со стариком. Это видно по негативной ауре того глагола, который Лида Ночь выбрала для последнего действа своего героя в последней строчке рассказа.

"— Дураки... — просипел неизвестно кому Федя, повернул голову набок и умер".

"Просипел" — достаточно неприятное слово.

Да и по всему рассказу рассыпано полно отрицательного словоупотребления: "тряпками", "хрупкая посылка", "непрерывно орал", "крика", "неуютно", "виновато", "больной", "бледная и похудевшая", "всего боится", "плачет", "с опаской", "ревел",  "глупо", "беспомощный", "сожалением", "бессмысленными". Это только в первой микрочасти. В других меньше, но тоже достаточно: 2, 5, 18, 18 и 29 — соответственно. А есть же еще и смысл... Все-то герой негативно оценивал прошлое с точки зрения очередного настоящего — вот и получилось общее нехорошее впечатление.

Знаменательно начало. Принесли новорожденного. Так он и сам не живет, непрерывно орет, и другим жить не дает. Так же и со смертью в конце: сам плохо пожил и другим такое предвещает.

 

Просоветской мещанкой я назвал прошлый раз сокровенное Лиды Ночь. И, казалось бы, сажусь теперь в лужу из-за теперь разбираемого рассказа...

Социализацией называется процесс приобщения человека к жизни. Общественное человек животное — потому и социализация. Даже не умеющий сам кушать младенец Митя научается этому в процессе социализации. Чуть не сами инстинкты у человека социализируются. Даже эгоизм в какой-то мере учитывает общественное. И ну был перекос в воспитании советских людей, был упор на общественное. Вон, сам непрерывный крик младенца, принесенного из роддома, мама объясняет Феде: "Ничего не понимает, всего боится". На что Федя понимающе реагирует: "Давай умней поскорее!" А что ж такое процесс от "не понимает" до "умней"? — Это социализация. И все собственные этапы развития Федя исправно проходит под внушением извне, как сомнамбула.

И вышло, что общественное, хоть и впиталось в него, как говорится, с молоком матери, но не усвоилось. И все время идет в нем колебание между полюсами общего и своего. Учеба в школе — "скучно, но важно". Настя. Влюбился. Но "видел только её коричневую спину, разделённую надвое аккуратным рядом пуговок, и русый затылок". Институт. Корпение над чертежами и пьянки-девки. Работа, с которой он "приползал", чтоб "гарнитур...". Пенсия-отдых, и... все былое — фигня. Ни к чему, собственно, не прибился. И большого мира вокруг никогда не видел, и реальный вклад свой в него в виде потомков не замечает, и для себя, собственно, не жил из-за этой социализации.

Дед Семен, его антагонист из фильма "Земля" Довженко, съел яблоко, лег и умер с улыбкой, в яблоневом саду, среди детей и внуков. — Вот это таки — состоявшийся обыватель. Вот он таки — идеал Лиды Ночь (хоть, может, она этого фильма и не видела). А не Федя, так и не прибившийся ни к какому идеалу. Ее негативизм с Федей предполагает позитив к как бы имеющемуся в виду Семену.

 

И... От такого сальто прошлое мое суждение подтверждается сейчас...

2 июня 2005 г.

 

Я поставил дату, думая что закончил. Но на рассвете проснулся с пониманием, что не прав.

Этот сухой, скупой, бедный язык, простые короткие предложения уже сами по себе есть крик: "Люди! Дураки! А высокое?! А великое?! Разве вы — только для того, чтоб размножаться?!"

Луначарский разделил как-то великих людей на гигантов мысли, гигантов общественной работы, гигантов индивидуального "искусства жить" и гигантов углубленного переживания.

Хоть Федя и инженер, но совковый, тиражировал техническую отсталость (я сам был таким, знаю). Вон, "как бы поскорее в начальники отдела попасть", думал, а не о содержании своего дела, творческого, казалось бы, по самой этимологии слова (ingenious — изобретательный, не в отношении карьерного роста, конечно, изобретательный).

Вне специальности... Тень лишь мелькнула: "Иногда в компании попадались необычные ребята, и общение получалось интересным и даже интеллектуальным".

О Боге у советских обывателей даже на смертном одре не думалось...

Нравственность — сфера высокая, если не сатанизм и демонизм... Нечем было и там Феде похвастаться и поделиться. Послевоенное время, в общем-то, давало возможность мельчить.

Углубленные переживания тоже не удались. Настя? — Только "думал, что влюблён". Лишился невинности по некой спортивной мотивации. Первая жена? — ""Любовь!"..." — и он даже прикрывал глаза от стыда, вспоминая, с какой серьёзностью знакомил родителей и Люду". Как женился второй раз, даже не вспомнено. Жалеет, что изменял ей. Значит, и в изменах ничего стоящего. О детях — ни слова. И о внуках. Имен — нет — "всё неправильно делал".

И вот — бунт...

И я вспомнил экспрессионистский период Леонида Андреева, его "Жизнь Человека", эту воплощенную АНТИИЗОБРАЗИТЕЛЬНОСТЬ ради выражения.

Нет, Лида Ночь далековата кое в чем от Андреева. В пренебрежении конкретным, например, при выборе имен ее Федя, Митя, Настя, Люда, Маша (все без фамилий), дети и внучка (без имен) — менее условны андреевских Некто, Человек, Жена Человека и т.п. И все-таки что-то похожее есть. Все они — схемы, а не индивидуумы.

Однозначно подчинены мотивы сверхидее — обреченности. Даже рождение. Ну, в молодости все, вроде, хорошо. А уж смерть — хуже нет.

 

У Лиды Ночь:

"...и непрерывно орал".

"Выходные проводили вместе с однокурсниками, потягивая пиво и разговаривая. Иногда в компании попадались необычные ребята, и общение получалось интересным и даже интеллектуальным. Летом после сессии ездили на чью-нибудь дачу".

"— Дураки... — просипел неизвестно кому Федя, повернул голову набок и умер".

 

У Леонида Андреева:

"...и криком возвестит о начале своей короткой жизни".

"Входят соседи, одетые в яркие, веселые платья. Все руки у них полны цветов, травы, зеленых свежих веток дуба и березы. Разбегаются по комнате. Лица у всех простые, веселые и добрые".

"— Будь прокля... (Падает на стул и умирает, запрокинув голову)".

Оба доводят до космизма мироощущение, и оно пессимистично.

 

У Лиды Ночь:

"Огромный мир такой. Вот этот — вся земля, травка, птички, деревья. И вокруг него столько всего — и планеты разные, и звёзды. Безвоздушное пространство. Бесконечное. И внутри меня... — Тут он ненадолго застывал, словно прислушиваясь к чему-то <....> Не-е-ет".

 

У Леонида Андреева:

"...и в сонных таинственных грезах перед ним встает невозможное счастье. Ему кажется, что в белой лодке едет он с сыном по красивой и тихой реке. Ему кажется, что день прекрасен, и он видит голубое небо, кристально-прозрачную воду; он слышит, как, шурша, расступается перед лодкою камыш. Ему кажется, что он счастлив, и радость чувствует он — все чувства лгут Человеку".

Бытийные категории названы "в лоб": время, законы мира, обязательная смерть...

 

У Лиды Ночь:

"Время идёт, не спрашивая нас. Оно не делает остановок по требованию".

"Это всё — часовой механизм".

"И им — умирать. Жалко их".

 

У Леонида Андреева:

"Неудержимо влекомый временем, он непреложно пройдет все ступени человеческой жизни".

"...он покорно совершит круг железного предначертания".

"...и его жестокая судьба станет судьбою всех людей".

 

И самый страшный закон — даже не закон смерти, а одинаковости жизней.

У Лиды Ночь:

"Вот... Оставил после себя наследников. А они после себя оставят. И те — тоже. И так долго-долго. Пока конец временам не наступит. Будет всё повторяться сначала".

"И у этих, — <...> родственников, — то же будет".

 

У Леонида Андреева:

"Да. Рожают и умирают. — И вновь рожают".

"...и во всем станет подобен другим людям, уже живущим на земле. И их жестокая судьба станет его судьбою".

 

Или даже еще хуже — бессмысленность течения жизни.

У Лиды Ночь:

"А теперь умираю и думаю: всю жизнь, получается, слепым дурачком прожил? Наверно".

 

У Леонида Андреева:

"...ограниченный знанием, он никогда не будет знать, что несет ему грядущий день, грядущий час — минута".

 

И если у обоих — бунт, то при чем просоветское мещанство как идеал Лиды Ночь?

3 июня 2008 г.

 

А при том же, при чем был ее бунт против акцента на внутренней жизни в рассказе "Сядь возле...", против не дающих просто жить репрессий в рассказе "Тридцать шестой". Мещанину нужно жить внешней жизнью и радоваться.

Среди внешних искусству причин, породивших когда-то экспрессионизм, был острейший социальный кризис. Для Леонида Андреева — русско-японская война, революция 1905 года и не относимое к социальному — смерть жены. Теперь, для Лиды Ночь, только из-за того, что она русская, ясно...

Среди внутренних для искусства причин появления экспрессионизма, была усталость от повышенной изобразительности импрессионизма, сомнительно-радостной эмблемы "века прогресса". Вот и ударились в изобразительную аскезу.

И когда читаешь знаменитого в свое время Леонида Андреева, его пьесу "Жизнь Человека" с ее вездесущей серостью, неконкретностью образов, однозначностью каждого слова, прорывающейся пессимистической космичностью, выпирающей бытийной категориальностью, то становится скучно читать. А элитарную литературу почти всегда трудно читать... И тут от скуки испытываешь муку, на которую и рассчитывал взбунтовавшийся автор.

Но пьеса Леонида Андреева длинна. Потому негативная сила вашего переживания велика.

А у Лиды Ночь рассказик коротенький. Не так надоедает... — Может, сила переживаний мещанина с просоветским менталитетом теперь не так ужасны, как сто лет назад? (Так сказать, рыночно ориентированный мещанин, пожалуй, и вовсе не убивается нынче...)

(И я, как всегда, не занимаюсь оценкой автора и произведения, а только — его интерпретацией...)

 

Так или иначе, мне видится некая возможность примирить свой первоначальный вывод о "Банальном рассказе" как о порождении идеала, скажем так, низкого чувственного, в принципе легко и быстро достижимого, в общем, обывательского (а читательское недовольство — от случившейся с Федей утраты любого идеала из-за акцента на социализации). И примирить это, вроде можно, с бунтом, как пишут об экспрессионизме, против чувства "неодолимой зависимости от социального бытия", контрастного, кризисного, как сто лет назад.

Остается одна нестыковка. Большинство-то экспрессионистов ужасались действительности с коллективистского, как сказать, полюса глядя. А Леонид Андреев и Лида Ночь — с индивидуалистического.

Так я чем могу себя успокоить? — Влиянием тех самых мимолетных НАСТРОЕНИЙ, о которых я писал вначале. Индивидуалистического настроения на вздымающей коллективистской волне критического реализма: "Андреев отходит от передовых традиций русской литературы" (БСЭ), потом возвращается. А Ночь, вообще-то отвергая индивидуалистическую ночь истории искусства (Мамлеева и солипсизм в рассказе "Сядь возле...") с позиции реалистического просоветского мещанина ("земные мещане"), в "Банальном рассказе" ополчается больше на социализацию, чем на безыдеальность Феди: не было б упора на социализацию, был бы Федя как дед Семен.

 

Все получилось очень сложно. И я извиняюсь. Но и простенький на вид рассказ Лиды Ночь совсем не прост на самом деле.

Впрочем, не исключено, что я опять не прав.

4 июня 2005 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.interlit2001.com/kr-volozhin-3.htm

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)