С. Воложин.

Нестерова. Картины.

Прикладной смысл.

Ницшеанство.

 

Мне хочется…

Мне хочется начать обсуждение художника с рассказа, как трудно понять человека. Это женщина. Понять, что она украинская националистка, было как раз легко. У тех есть отчётливый признак – врут в политической области. Эта – врала, что беспредел, мол, арестовать и держать до суда в месте предварительного заключения моряков, нарушивших границу. При том, что уже заведено дело на Украине же на бывшего президента, отправившего моряков на нарушение границы, чтоб объявить военное положение из-за их неминуемо силового задержания и отложить перевыборы, которые, чувствовал, что проиграет. То есть никакого беспредела у задержавших. – Тут понять человека было легко. Знает в глубине души, что не права и потому врёт. – Труднее стало, когда она в ответ, не имея, чем возразить на обвинение во лжи, написала: “Слава Украпнi! – Героям слава!”. Это пароль-приветствие организованных в воинские подразделения украинских нацистов времён Второй мировой войны. По злому стечению обстоятельств такие в 2014-м взяли практическую власть в стране, и простые люди стали, как говорится, переобуваться в нацистов. Но всё-таки нацизм – очень уж крайнее мироотношение, причём не только теоретическое, но и практическое (убивают безоружных противников). И меня угораздило не сразу понять, как до такого клича докатилась женщина, если думать, что это у неё не безответственный трёп из-за досады на поражение в споре. Я как-то забыл, что нацисты, снедаемые обидой, в порядке компенсации считают себя, наоборот, не только самыми лучшими из людей, но и обидчиков за людей не считают. А – колорадами, которых принято уничтожать, как вредных насекомых. Русофоб Сытин так и сказал про 48 сожженных одесситов: “освобождение от малоценного генетического материала”. Я сперва почему-то, зная всё это, не представлял, как можно женщине дойти до ТАКОЙ злости, чтоб стать нацистом, пусть и на словах. Забыв, как сам я безэмоционально уничтожаю тараканов.

Инерция мысли.

Не она ли во мне работала при виде картин Нестеровой.

Нестерова. Гурзуф. Аптека. 1970.

Нестерова. Дом на набережной. 1978.

До меня как-то не сразу дошёл смысл слов Манина:

"Поначалу внимание Нестеровой привлекали заурядные домики провинциальных улиц (“Гурзуф. Аптека”, 1970… “Дом на набережной”, 1978). Существует мнение, что художница пишет “портреты” этих ничем не примечательных зданий. Однако это больше чем портреты: дома интересуют Нестерову постольку, поскольку через них можно отразить среду обитания людей. Банальность просматривается через постройки, улицы, облик заштатного городка. Полный безвкусия скособоченный “Дом на набережной” как бы демонстрирует свою не идентичность московскому “Дому на набережной”. Ироничность такого сопоставления очевидна. Именно она постепенно перерастает в гротесковость изображения” (Русская живопись ХХ века. Т. 3).

Очевидное как-то стало мне не сразу очевидным.

Я сам когда-то рисовал с натуры. И во мне, наверно, засела привычка приукрашивать срисовываемое. Я б, наверно, левый угол аптеки нарисовал бы ровнее. И толщи`ны оконных проёмов (двух нижних окон) я б сделал одинаковыми. Стороны крыши над балконом – параллельными друг другу. Я сомневаюсь, чтоб я сделал по дуге стык правой стены с асфальтом.

Всё это меня заставляет думать, что Нестерова портит картинку. (Не думать же, что она не умеет рисовать.)

А Манин намекает, что Нестерова насмехается над убогой жизнью провинции. Может даже – над самим российским принципом резкого отличия провинции от метрополии…

Я не был в Германии, но у меня впечатление, что там такого принципа нет (хотя бы из-за долгого отсутствия там централизованного государства). И Нестерова что: как упомянутый Сытин, чувствует себя немкой и говорит “фэ” Советскому Союзу?

В курортном Гурзуфе (?) на набережной, значит, в центре – что: строения тоже заслуживают её “фэ”? (Когда я там был {в 1957, за 21 год до Нестеровой}, я не фыркал, хоть сам вообще-то жил в бывшей столице Литвы. Хотя… Помню, оказавшись на дороге, ведшей, как оказалось, к резиденции Хрущёва, я обратил внимание, что дорога и, главное, кюветы вдруг стали бетонными {дальше меня остановили и завернули}.) – Нестерова была вхожа, куда меня не пускали? И возмущена разницей?

А человеческий типаж её тоже не устраивает? – Чего это такая идиотическая важность у дамы?.. Огромный нос у дворника? Чудовищные уши у собеседников, да и у дворника?

Она расистка? Недолюди в СССР?

Или вообще все обычные люди – фигня? – Едят, пьют, что-то там ещё делают… – Скука.

Нестерова. Пикник в Люксембургском саду. 1993.

От Чехова отличается только тем, что тот идеально прятал своё авторское отношение:

"ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

[Ольга и Ирина проговаривают около 80 слов]

За колоннами, в зале около стола показываются барон Тузенбах, Чебутыкин и Соленый.

Ольга. [проговаривает 70 слов] …моей душе, захотелось на родину страстно [в Москву, как потом окажется, и что будет много раз повторяться, и всё почём зря].

Чебутыкин. Черта с два!

Тузенбах. Конечно, вздор”.

Или всё-таки можно заметить так вот устроившего автора? Ну очень чутким особям…

Так Чехов болел туберкулёзом. Каждый день мог умереть. Весь Этот свет – хоть за то – ненавидел. И силу ненависти пускал на то, чтоб её, двигавшую сочинением, спрятать. И насколько ему удалось спрятать, настолько он и был счастлив. Ибо тем самым достигал самого, казалось бы, недостижимого – метафизического иномирия (ибо в христианский тот свет он уже давно не верил). – Последнее вообще только критик может постигнуть (для чего и нужны критики, ибо скажут, люди поймут, чего им так тошно было смотреть пьесу, и… общая молва наречёт Чехова гением).

А не так уж прячущую свою ненависть Нестерову – назовут?

На Чехова сработало ещё и то, что про чахотку его знали, и что он прожил только 44 года. А Нестерова живёт уже 75 лет…

Манин (браво!) её расколол:

"…банальная повторяемость жизни, ее скука, стереотипность, которую трудно преодолеть…” (Там же).

Только вот не принято как-то в России называть ницшеанство ницшеанством. Как в Израиле – играть Вагнера, правда, не столько за его ницшеанство, сколько за антисемитские высказывания.

Я считаю, что метафизичность ницшеанского идеала настолько резко отличается от практики нацизма, что в искусстве ницшеанство приемлемо. Для испытания и закалки духа. – В отличие от упоминавшихся речёвок.

 

Я всё-таки подозреваю, что славы Чехова Нестерова не достигнет. Она сама признаётся на старости лет:

"Обожаемая работа становится все тяжелее, она не приносит былой радости” (http://portal-kultura.ru/articles/person/250820-natalya-nesterova-khudozhnik-takoy-zhe-greshnik-kak-i-vse/).

Я мистик, можно сказать… Я думаю, что сознанию Чехова было не известно, что его тайный идеал ницшеанское иномирие. А Нестерова – догадалась и давно (и потому ей не удаётся прятать личное отрицательное отношение к изображаемому неиномирию). И люди как-то своими подсознаниями это чуют. И – одного чтут массово, а другую – массово – нет.

30 июня 2019 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://newlit.ru/~hudozhestvenniy_smysl/6700.html

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)