Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин.

Митин. Апофегей.

Художественный смысл.

Это некая гениальность – быть замечательным интриганом.

 

Апофегей.

Как тихой сапой подкапываются под традиционализм, под коллективизм, ментальную специфику россиян…

Случилось, что фильм Митина “Апофегей” (2013), снятый по повести Юрия Полякова (1989), я смотрел в тот же день, что читал одновременно две вещи: ““Клубок” вокруг Сталина” (2003) анархистов Баландина и Миронова и “Моя жизнь. Опыт автобиографии” (1930) Троцкого, прямого противополюса анархистам. И у меня возникла мысль: это какая ж инерция у традиционализма – век ему, что секунда. Под традиционализмом я понимаю… Нет, лучше словами Баландина: “удел оставаться примером необыкновенного морального и культурного подъема в условиях освобождения труда от власти капитала”. Удел – в результате Октябрьской революции. При том, что тяга к этому “освобождению труда” (от любой власти) тянется у всех народов тысячи лет, начиная с первых эксплуататорских общественных образований. А по Поршневу – ещё раньше: “первое звено — царство полной несвободы, ибо отсутствие частной собственности и эксплуатации, классов и государства вовсе не означает, что доисторический человек хоть в ничтожной мере властен над вещами и своими действиями; человек тут еще много более раб, чем при рабстве”. Скажу больше, в духе Поршнева же: само происхождение человека произошло в результате его освобождения от внушения шерстистых состадников отдавать им на съедение своих – бесшёрстных – детей. Аж Митин в 2013 году ощущает эту анархическую противоугнетательскую инерцию, живописуя противоположный процесс – омещанивания (индивидуализации) в СССР, как главной тенденции эволюции СССР от так называемого социализма к реставрации капитализма.

Особенно ценно, что авторы фильма здорово не осознают, что они создают. Вот Поляков, соавтор сценария:

“У нас с Митиным общая идея – хватит издеваться над советским периодом нашей истории” (http://www.litrossia.ru/2012/28/07273.html).

Это, - понимаешь после просмотра, - был период плавного перехода к капитализму (как и предупреждал Троцкий, между прочим), а не нечто, что надо было взрывать контрреволюцией 1991 года (почему она и не показана в фильме). Плавность обеспечивало пошаговое перерождение партийной верхушки из революционеров в бюргеров, мещан, хитрованов, для которых главное – я, то я, что ниже пояса, физическое благосостояние, животность. (Только я, вон, выбрал самые плохие слова, а авторы – наоборот – камуфлируют: инерция “морального и культурного подъема в условиях освобождения труда” на них действует. Точнее, на меня эта инерция действует намного больше, чем на них.)

И вот Чистяков, главный герой, в конце фильма то ли миллионер, то ли на пути в миллионеры, находится в одном идейном лагере с “Убивцем”, мастером порчи девок, едет куда-то в командировку с секретаршей-любовницей (наконец, и он опустился до любовницы). Едет грустно (он вообще весь фильм грустит из-за непрерывных моральных потерь, потерь – из-за упомянутой инерции). А мог бы… Быть не как бы дедушкой, а настоящим дедушкой, который до того вырастил бы сына, в семье с любимой женой… И кончается кадрами-воспоминаниями о минутах счастья с Надей. Ибо жена-то, Ляля, у него такая фифа, что не может иметь детей из-за своих молодых гастролей (шведская семья в 9-м классе, если это была не шутка). А досталась она ему по соображениям карьеры. И остался он с ней по тем же соображениям. И соображения-то эти практически не показаны в фильме. За одним исключением, и то не прямой там показ идеала, а от обратного. Надя шутя сказала “Убивцу”, что Чистяков призывал снести Берлинскую стену. Так “Убивец” донёс, и Чистякова исключили из парткома. Тут Чистяков обнаружил свою настоящую сущность (самому себе, наверно, - от всё той инерции, - неизвестную): он ударил Надю по лицу и крикнул ей: “Ненавижу”. – Достаточно неожиданный поступок. Ему даже и не веришь. Лишь встроенный в ряд других неожиданных поступков Чистякова, его задним числом принимаешь. Ибо угадываешь, что, собственно, хотели сказать авторы.

А они хотели сказать, что это некая гениальность – быть замечательным интриганом.

Вот на “Убивца” пришло коллективное письмо-жалоба от соблазнённых им женщин из хора имени Пятницкого. Чистяков “Убивца” (предателя ж, выдал же Чистякова когда-то)… выручает. (А потом тот помог, понимай, Чистякову стать миллионером…)

Вот “Убивец” хочет заручиться поддержкой Чистякова по сваливанию партбосса, и получает согласие. Но…

Вот Чистяков несёт этому партийному боссу, копающему под него, заявление об увольнении по собственному желанию: вдруг он за это смилостивится и распорядится без очереди пересадить почку сыну его и Нади. Несёт и… проносит мимо кабинета. А потом оказывается, что обещания “Убивцу” не сдержал. За то его оценило, - как не карьериста, - высшее партначальство и… самого Чистякова назначило на место этого партбосса. И вопрос о пересадке почки решился.

Выглядит-то и одно, и другое как великодушие. А на самом деле – гениальность же интригана проявлена.

И этакую гениальность проявили ж все, кто был против Троцкого, когда стоял вопрос, кто заменит умирающего Ленина:

“Создана была целая наука: фабрикация искусственных репутаций, сочинение фантастических биографий, рекламы вождей по назначению. Особая, малая наука была посвящена вопросу о почетном президиуме. Со времени Октября повелось так, что на бесчисленных собраниях в почетный президиум выбирались Ленин и Троцкий. Сочетание этих двух имен входило в разговорную речь, в статьи, в стихи и в частушки. Надо было разъединить два имени, хотя бы механически, чтобы затем политически противопоставить друг другу. Теперь в президиум стали включать всех членов политбюро. Потом стали их размещать по алфавиту. Затем алфавитный порядок был нарушен в пользу новой иерархии вождей. На первое место стали ставить Зиновьева. Пример подал Петроград. Еще через некоторое время стали появляться почетные президиумы без Троцкого. Из состава собрания всегда раздавались бурные протесты. Нередко председатель оказывался вынужден объяснять опущение моего имени недоразумением. Но газетный отчет, разумеется, умалчивал об этом. Потом первое место стало отводиться Сталину. Если председатель не догадывался провести то, что нужно, его неизменно поправлял газетный отчет…

Придя на какое-нибудь заседание, я заставал групповые разговоры, которые при мне нередко обрывались. В разговорах не было ничего направленного против меня. Не было ничего противоречащего принципу партии. Но было настроение моральной успокоенности, самоудовлетворенности и тривиальности. У людей появлялась потребность исповедоваться друг другу в этих новых настроениях, в которых немалое место, к слову сказать, стал занимать элемент мещанской сплетни. Раньше они стеснялись не только Ленина и меня, но и себя. Если пошлость прорывалась наружу, например, у Сталина, то Ленин, не поднимая низко склоненной над бумагой головы, чуть-чуть поводил по сторонам глазами, как бы проверяя, почувствовал ли еще кто-либо другой невыносимость сказанного. Достаточно было в таких случаях беглого взгляда или интонации голоса, чтобы солидарность наша в этих психологических оценках непререкаемо обнаружилась для нас обоих.

Если я не участвовал в тех развлечениях, которые все больше входили в нравы нового правящего слоя, то не из моральных принципов, а из нежелания подвергать себя испытаниям худших видов скуки. Хождение друг к другу в гости, прилежное посещение балета, коллективные выпивки, связанные с перемыванием косточек отсутствующих, никак не могли привлечь меня. Новая верхушка чувствовала, что я не подхожу к этому образу жизни. Меня даже и не пытались привлечь к нему. По этой самой причине многие групповые беседы прекращались при моем появлении, и участники расходились с некоторым конфузом за себя и с некоторой враждебностью ко мне. Вот это и означало, если угодно, что я начал терять власть” (http://socialistworld.ru/assets/files/library/trotsky/my-life.pdf).

Оно-то да – партия и народ, в общем, в итоге, пошли за Сталиным, с его социализмом в отдельно взятой стране, а не за Троцким, с его Перманентной революцией, пока не грянет, наконец, Мировая Революция. И это было результатом реакции, усталости народа от революций и войн. Но. Была ж и огромная инерция “подъема в условиях освобождения труда от власти”. И нужна была гениальность интриганов-политиков, чтоб эту инерцию обмануть.

А поскольку сам социализм был обманным (именно: он был путём незаметного возврата мещан в капитализм), то гениальность интриганов-политиков требовалась непрерывно. Что нам и проиллюстрировал Митин.

Нет. Не проиллюстрировал – продемонстрировал. Иллюстрируют – знаемое. А Митин не вполне осознавал. Потому он даёт всё какого-то заторможенного Чистякова (всё, мол, страдающего от той большой цены, которую надо платить за делячество). Тогда как тот – такой гениальный карьерист. – Эти мгновенные неожиданные поступки… Приводящие к восхождению всё выше.

Скрытым авторским восторгом веет от этих неожиданностей от персонажа.

Я, всегда очень чувствовавший карьеризм товарищей и всегда презиравший его, был почти заражён этим скрытым восторгом в фильме.

Нет. Не заражён. Это был катарсис, результат столкновения упомянутой инерции традиционализма-анархизма-освобождения, коллективизма – с индивидуализмом, карьеризмом. Осознание этого катарсиса было такое: мудрость соединения несоединимого!

Это всё сосредоточилось в одном слове – апофегей. От соединения “апофеоза” и “апогея”. Первое – духовное, второе – физическое. С тихой ассоциацией с “апофигей”, от слова “фига”… А фига ж – не только дуля, а и плод…

Реализм, короче говоря.

Он не ахти как потрясает, не как экстремистские стили… Но. На безрыбье и рак – рыба.

15 июня 2013 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.pereplet.ru/volozhin/151.html#151

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)