С. Воложин.

Катаев. Белеет парус одинокий.

Прикладной смысл.

Чтиво. Матильда в центре событий.

 

Про “Белеет парус одинокий”.

Мог ли отчаянный чуть не белогвардеец в 20-м году Валентин Катаев прорезаться в повести (от 1936-го) о революции 1905 года?

Я буду натягивать на него упоительную прелесть навеки уходящего мига, то, что есть признак идеала ницшеанского типа.

"Четыре ракеты выползли, шипя, из гущи бенгальского дыма и с трудом полезли в гору.

Но еще где-то в мире была луна. И это выяснилось лишь тогда, когда Петя и Зоя очутились в самой глубине сада. Сквозь дыры в листве проникал такой яркий и такой волшебный лунный свет, что даже белки девочкиных глаз отливали каленой синевой, и такой же синевой блеснула в кадке под старой абрикосой темная вода, в которой плавала чья-то игрушечная лодочка.

Тут-то мальчик и девочка, совершенно неожиданно для самих себя, и поцеловались…”.

М! Я вспомнил, как я впервые оказался в Одессе. Я этот лунный свет сквозь платаны зачислил в мысленную коллекцию удивлений, которую, не помню когда, я стал мысленно же вести. Там, наверно, очень сухой и потому прозрачный воздух. И с обычным лунным светом происходило что-то необычное.

Хм. А и первое свидание я ж тоже назначил там же… Только по поводу него ничего особого я не помню (кроме исключительности только что вышедшего на экран фильма “Идиот”, на который я с нею пошёл).

Вообще всякие максимальности, что я про тогдашнюю Одессу помню, очень банальны – праздник жизни. Вот и у Катаева, вроде, брызгающая через край полнота жизни. Я же хочу натянуть, что это всего лишь вроде, а не глубокая суть.

Калёная синева. Как неожиданно. Сталь – калёная, а тут – белки глаз. И ведь какая невовлечённость повествователя: так вблизи глядя в глаза девочке, мальчик замечает и блеснувшую синеву тёмной воды… Это – смакование именно пропадающего мига, и он вечен, раз вспоминается ж повествователю через какой-то месяц, а автору – через много-много лет. Лишь слово "волшебный” явно отдаёт иномирием, к которому я влеку Катаева. Или нет. И про ракеты ж очень необычно: "выползли”, “с трудом полезли в гору”. Но… Это-то уж точно неотличимо от фонтанирующей радости жизни, от ТУТ. Не то, что про луну: "Но еще где-то в мире была луна”. – Про-стран-ство… И воспоминание-вре-мя… И вседозволенность. Почему нет, раз "а поцеловавшись, до того смутились, что с преувеличенно громкими криками побежали куда глаза глядят…”. – М! Какая жуть и сласть.

И, если есть тут улёт в какой-то неестественный экстремизм, то тут же, рядом – другой экстремизм, земной, революционный:

"Батрак был совершенно пьян. Несколько человек держали его за руки. Он вырывался. Юшка текла из носа на праздничную, разорванную пополам рубашку. Он ругался страшными словами.

Рыдая и захлебываясь в этих злобных, почти бешеных рыданиях, он кричал, скрипя зубами, как во сне:

- Три рубля пятьдесят копеек за два каторжных месяца!.. У, морда твоя бессовестная! Пустите меня до этой сволочи! Будьте людьми, пустите меня до него: я из него душу выниму! Дайте мне спички, пустите меня до соломы: я им сейчас именины сделаю... Ох, нет на тебя Гришки Котовского, гадюка!

Лунный свет блестел в его закатившихся глазах”.

Опять лунный свет.

Замечательно. Два экстремизма. В какой броситься?

"…Э, будь что будет!

Он закричал во все горло, взмахнул руками и очертя голову ринулся вниз. Шляпа, полная ветра, колотилась за спиной. Матросский воротник развевался. В чулки впивались колючки... И мальчик, делая страшные прыжки по громадным ступеням естественной лестницы, вдруг со всего маху…”.

На каждом абзаце экстремы.

"Между тем солнце еще немножко поднялось над горизонтом. Теперь море сияло уже не сплошь, а лишь в двух местах: длинной полосой на самом горизонте и десятком режущих глаза звезд, попеременно вспыхивающих в зеркале волны, осторожно ложащейся на песок.

На всем же остальном своем громадном пространстве море светилось такой нежной, такой грустной голубизной августовского штиля…”.

Дальше идёт естественная ассоциация с лермонтовским экстремизмом: “Белеет парус…”.

Что-то тянет чуть не сплошь цитировать. Но не буду. Есть радость и радость. Мига. Импрессионистская и ницшеанская. Импрессионистская – радость абы какой жизни. И вот преуспевающий в 30–е годы советский писатель Катаев счастлив и выражает это в каждом абзаце: про… совсем затрапезную жизнь: про пыль, страх, скуку и тысячу переливов ежесекундных переживаний.

И всё – на максимуме: счастлив мещанин (который враг и революционеру, и ницшеанству).

"По земле покатились круглые сверкающие капли, заворачиваясь в серый порошок пыли”.

“На тропинке сидела большая лягушка с закрытыми глазами, как заколдованная, и Петя изо всех сил старался на нее не смотреть, чтобы вдруг не увидеть на ее голове маленькую золотую коронку”.

“Тонкая мука пыли душным облаком окружала путешественников. Брови и ресницы стали седыми. Пыль хрустела на зубах”.

“Белое, яростное солнце с беспощадной скукой царило над этой пыльной площадью, лишенной малейших признаков поэзии и красоты.

Все, все казалось здесь утомительно безобразным.

Чудесные помидоры, так горячо и лакомо блестевшие в тени вялых листьев на огородах, здесь были упакованы в тысячи однообразных решетчатых ящиков.

Нежнейшие сорта винограда, каждая кисть которого казалась на винограднике произведением искусства, были жадно втиснуты в грубые ивовые корзинки и поспешно обшиты дерюгой с ярлыками, заляпанными клейстером”.

“А пароход продолжал идти по непомерно широкому днестровскому лиману, и казалось, конца-краю не будет некрасивой кофейной воде, облитой оловом солнца. Вода была так мутна, что тень парохода лежала на ней как на глине”.

Красота!

Но мне что-то стало казаться, что Катаеву в 1936 году (уже экранизирован его роман “Время, вперёд!”) было интересно упиваться, как он в 40 лет в СССР переплюнул по достатку своего отца в царской России ("По своему общественному положению семья одесского учителя Бачей как раз принадлежала к средней категории пассажиров”).

Пусть это и о позднем Катаеве написано:

"Он, обладавший удивительной, невероятной пластичностью, сверхчувством живой жизни, данной ему в острых ощущениях вкуса, аромата, цвета, осязания, мощно втягивал в себя эту жизнь, чтобы выдохнуть ее преображенной. Аксенов и другие молодые писатели будут потрясены его барством, настоящим шиком, парижским умением одеваться, носить кепочку, даже ходить!” (http://magazines.russ.ru/znamia/1999/11/ivanova.html), -

но Бунин ещё революционных лет свидетельствовал о Катаеве: ""Говорил: "За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки..."””.

В 1936-м, думаю, ему без убийства всё удалось. И он должен был быть очень собой доволен.

Так если в художественном произведении его художественный смысл нецитируем, то и ясно, отчего это Катаев пишет такие разные радости мигов (от абы какого до ницшеанского) в повести о революции 1905 года и участии в ней мальчика из пока среднего класса общества. Авантюра жизни удалась! Катаев в повести – художник барочного типа (соединение несоединимого идеал этого идеостиля).

И передо мной встаёт вопрос, стоит ли дальше перечитывать (хоть, оказывается, я почти ничего из прочтённого больше полувека назад не помню).

Дальнейшее чтение меня стало удручать – развлекаловкой. Петя стал автором делаться искусственно причастным к самому интригующему. И Петя стал ходить на пароходе по пятам за шпиком, и он заметил беглого матроса, что недавно заскакивал прятаться к ним в дилижанс, и он заметил, что шпик его замети, и он сумел заметить из-за спины шпика, что тот вынул фото матроса и рассматривает. И… автор, заходясь в своей страсти развлекать своих читателей, граждан СССР в 1936-м году, аж вышел из рамок повествования, обратился к читателям:

"Чтобы помочь машине и наверстать время, потерянное при затянувшейся погрузке, капитан приказал поставить парус.

Никакой праздник, никакие подарки не привели бы Петю в такой восторг, как эта безделица.

Впрочем, хороша безделица!

Сразу на одном пароходе, в одно и то же время и машина и парус. И пакетбот и фрегат одновременно!

Я думаю, что и вы бы, товарищи, пришли в восторг, если бы вам вдруг выпало счастье прокатиться по морю на настоящем пароходе, да, кроме того, еще и под парусом”.

Всё ясно: чтиво. Матильда в центре событий.

Можно чтение прекращать. Ничто недопонятное меня впереди не ждёт (чтоб мне то людям открыть). Вещь написана без участия подсознательного идеала.

20 мая 2016 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.pereplet.ru/volozhin/374.html#374

 

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)