Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин.

Геббельс. Михаэль. Германская судьба в дневниковых листках.

Дюрер. Четыре Апостола.

Подсознательно образный смысл.

"Общение" подсознания автора с подсознанием читателя – образность. Но – художественность?

 

Обаяние Геббельса*.

(Пересказ с цитированием его романа и с попутными рассуждениями.)

Жуткое имя… Но вдруг вне политики он был что-то?... Я решил проверить сам, действительно ли сочинение "Михаэль. Германская судьба в дневниковых листках" (1919-1929) экстремистское, как это признала прокурорская проверка осенью 2013.

Берём быка за рога. (Я буду пользоваться разными шрифтами, будьте внимательны.)

Великовский о Камю: “…подчеркнуто однообразное по строю, с виду бесхитростное нанизывание простейших фраз…”

Камю: "В небе сияло солнце. Оно жгло землю, и зной быстро усиливался".

Геббельс: "8 мая.

Я живу во дворе одного пригорода в последнем доме. Вид из моего окна устремлён на цветущий сад".

Не совсем то, но похоже.

Великовский: “…повествование дробится на множество предложений, предельно упрощенных, едва соотнесенных друг с другом, замкнутых в себе и самодостаточных, они соседствуют, не более того…”.

“Здесь нет причинно-следственных зависимостей”.

Камю: "За ее окнами пошла какая-то суматоха, потом все стихло. Солнце поднялось выше и уже начало припекать мне ноги. Прошел через двор сторож и сказал, что меня зовет директор".

Геббельс: "Вечерний воздух ласково обвевает моё лицо. Если я останавливаюсь, то в тишине различаю, как где-нибудь журчит и плещет источник.

Ночная беседа двоих мужчин на той стороне".

“Предложения схожи с черточками пунктирной линии – между ними бессоюзный пробел или чисто хронологические отсылки вроде “потом”, которые скорее разбивают ленту речи на изолированные отрезки, чем служат связкой…”.

У Геббельса для того форма дневника. С датами. И несметные абзацы. Несколько слов, и – новый абзац.

“Всплыв из пустоты, подробности, попавшие в поле зрения рассказчика, снова бесследно пропадают в пустоте. А между двумя бесконечностями их небытия – краткий миг, когда о них можно сказать “есть”. Есть именно здесь и сейчас, первозданные и довлеющие себе”.

"Моя комната выходит окнами на главную улицу предместья. День стоял погожий. Однако ж асфальт на мостовой казался мокрым".

"Гейдельберг! Расположился в прелестной долине. Наверху высится замок. На перроне поют студенты".

“Память не делает усилий организовать их [подробности], увязать во временну`ю, психологическую, рациональную или любую протяженность”.

А вот это, пожалуй, опровергается:

"Когда я иду в университет, то пересекаю такие чистые улицы, какие встречаются лишь в Германии".

"Сегодня для юного германца возможна лишь одна специальность: ответственность за Отечество".

"Личность! Путь к новому германцу!

Стиль — это всё! Стиль — это соответствие между закономерностью и выражением"

Всё – пронизано единым. Дойчланд, Дойчланд убер аллес!..

Хотя…

“В этой прерывистости речевого “пунктира” есть, впрочем, если не своя упорядоченность, то своя избирательность: “черточки” приходятся на вспышки зрительных, слуховых, шире – естественно-органических раздражителей”.

"Потому что стиль означает не что иное, как само собой разумеющимся образом производить, переносить и формировать всё то, что соответствует собственной закономерности.

Само собой разумеющееся — есть тональность".

"Я встаю с солнцем и отхожу на покой со звёздами. Сплю по четыре часа и ощущаю себя свежим и бодрым".

“И чужаком среди людей [погруженных в моральные зависимости] его, собственно, и сделала верность плотской природе и всему родственному ей природному царству [внеморальному]. Своего рода языческое раскольничество, воспетое и здесь [в повести "Посторонний"], и в ранних эссе Камю, само по себе не было его изобретением. С легкой руки Ницше “дионисийское” поветрие еще с рубежа XIX-XX вв. носилось в воздухе западной культуры…”.

"Жужжит пчела.

Я читаю "Полдневное благоговение" из "Заратустры" Ницше.

Тихо… Тихо…".

"Мне нужен учитель, которому свойственно являть простую величественность, и которому свойственно являть величественную простоту".

Соответственно:

"Интеллект — это опасность для формирования характера".

"Гёте велик потому, что он раздвинул границы германского сознания. Но было бы ложью желать соответствовать ему в этом. Любое излишне морализаторское следование Гёте — бессмыслица, пустопорожняя фантастика, искажающая мысли".

А вот и демонстрация солипсизма, этой философии всесилия и вседозволенности (ну в самом деле, если всё есть мои ощущения, то я-то над ними властен же! как йог.):

"Чудес больше не происходит потому, что мы сами больше не видим чудес.

Чудо, с точки зрения самого глубокого поэтического смысла, сравнимо с народной песней.

Всё является тем, что ты из этого делаешь, в том числе и ты сам".

И ведь как всё очаровательно: чудо, поэзия, народ…

Хм. Народ, но – как объект для солипсиста, субъективно воспринятый народ:

"Государственный деятель — тоже художник. То же, что для скульптора камень, для него — народ. Вождь и масса — это так же не представляет проблему, как художник и краски".

А вот и то, что Великовский увидел в герое Камю: люди живут в лицемерном содружестве. Тогда как по сути - в со-вражестве”.

"Ах, сегодня! Это вовсе не политика, то, чем занимаются сверху. Они лишь обделывают свои выгодные делишки при помощи усреднённого положения народа. Наша так называемая политика больше не опирается на внутреннее отношение к народу. Из-за этого мы, в конечном счёте, обречены на гибель".

То есть вообще-то оно всё – наоборот: солипсист, не считающийся с действительностью, обречён на гибель (что и произошло с гитлеровцами). А тут… – Ну, в общем, по-солипсистски ж живёшь только пока живёшь, а после нас – хоть потоп… Ну а пока живёшь по-своему – таки герой.

А не бравада ль это лирического героя дневниковых записок перед, вот, в эти дни, нравящейся ему девушкой? – Я прочёл меньше одной восьмой текста и не смею пока судить.

Пока же, в выбранной лирическим героем солипсистской системе координат всё – не такое, как у обычных людей.

""Война ужасна" [говорит девушка, Герта Хольк].

"Это ещё ни о чём не говорит. Ни один разумный человек в этом не сомневается. Но желать упразднить её означало бы желать упразднить мать, порождающую на свет детей. Это тоже ужасно. Ужасно всё, что наделено жизнью…"".

Ну, собственно, это уже есть экстремизм. Просто у Геббельса это говорится и образно (про мать), и "в лоб". А у Камю это было "сказано" художественно, нецитируемо. Нравственные, можно полагать, присяжные заседатели у Камю вменили убийце отягчающие обстоятельства (он не только превысил пределы самообороны, но ещё и в уже мёртвого выстрелил три раза), - вменили, где был просто аффект, - вменили за то, что тот был-таки падла объективно (зато с объективной точки зрения ни разу не показан автором).

Но Геббельс… как красиво всё можно подать!..

"Я" влюбил в себя Герту своей необычностью и поэтичностью и приглашён домой.

"Художник сопоставим с Богом. Оба придают материи форму.

Художник — это частица Бога.

Да будет свет! И стал свет!".

- Счастье?

- Нет!

"Оно не несёт нам никакой выгоды.

Я не прихожу к идеям; я наталкиваюсь на них, как муж Иерихона на Иерусалим".

Всё – естественно. Только и естественность у солипсиста своя, из себя исходящая:

"Времена меняются не сами, люди меняют времена.

Люди творят историю.

Люблю ли я Герту Хольк?

Меня едва ли не пугает грубость этого слова.

Она разделяет мои мысли и делает их свободнее и сознательнее.

Женщина велика, вдохновляя".

Женщина, как и весь внешний мир, – это инструмент для "я"-внутреннего.

Но вот и пониматель-я ничего не понимаю: лирический герой музицирует перед любимой, упивается любовью, и…

"Война — это простейшая форма утверждения жизни".

Понял. Лёгкая победа – не победа. Победа матери, выведшей дитя в совершеннолетие – тяжёлая победа. Жизнь прожить – не поле перейти. А влюбить… Раз – и готово.

"Я уразумеваю моё глубочайшее счастье сознательно только тогда, когда мне вновь и вновь приходится отбиваться от завистников".

А с Гретой соперников почему-то нет.

Суровый товарищ…

То есть можно понимать так: соперников не просматривается по дневнику, следовательно, счастья от любви нет. Как с героем Камю, мы делаем вывод, что тот бессердечный, потому что отдал мать в дом престарелых, так как с ней не о чём стало говорить.

"Низвести социализм до организованной трусости — самая тяжкая вина спасителей республики".

В смысле – вместе легко побеждать, так разве это хорошо-де?

"Сама природа антидемократична. В целой вселенной не найти двух одинаковых живых существ".

В общем, как-то далеко это от переживания любовной победы.

"Государство — это обретший форму народный дух.

Народный дух — это сумма всех естественных проявлений жизни народа".

Нет тут передёрга? Ведь демос в переводе – народ. Что народу за радость в антидемократичности? Ницше был честнее. Он был за аристократию, за сословное государство.

То же и с Богом.

"Если Господь создал меня по Своему образу и подобию, то я частица Его. Господи!"

Грех гордыни это. Ницше с Богом просто рвал.

Или это просто мимолётный вихрь мыслей, но более, смело записанный, чем у обычных людей?..

"К чему все полированные мысли, если человеком овладевает любовь?"

Хм. От противного, что ли?.. Здесь вот – счастье, ну так улететь далеко – в политику.

Она уехала. Он за ней. Они встретились. Всё целомудренно. Он уезжает. Одухотворённая любовь тоже естественна. Странновато. Как и посещения культурных памятников, до которых дела нет. Ну ангел такой.

"Я беседую с глазу на глаз с Богом.

И мне думается, что истина, в конечном счёте, должна пересилить ложь".

Но всё это оказывается духовным отдыхом перед духовным штурмом:

"…прежняя вера во мне должна быть разрушена — весь её мир. Мне нужно сровнять её с землёй. Тогда я возведу новый мир. Я начну с самого низа и возложу кирпич на кирпич. Так я и делаю в тяжкие часы. Я борюсь с самим собой за иного Бога".

За пантеизм?

"Я слышу Бога в шуме листвы. В вечных изменениях я нахожу Его господство. Утром, когда восходит солнце, я обращаюсь к Нему в молитве".

Нет.

"Истинный германец всю свою жизнь остаётся богоискателем.

Жалок довольствующийся".

Как ужаленный… Только изнутри он ужален. Вечно вздорный.

Но и Грета такая же!.. (Письмо от неё.)

Он, собственно, и Мышкина Достоевского так же понимает… И…

"Громадной проблемой Европы является старая и новая Россия".

Приехали.

"То, что называется интернационалом в России — всего лишь мешанина из еврейского крючкотворства, малодушного кровавого террора, безграничной терпеливости широких масс и поднявшегося, благодаря чудовищной воле, в сферу мировой политики одного человека: Ленина".

За демона Ленина имеет. И того русского, что дал ему читать "Идиота", – тоже.

"Нельзя освободить труд и при этом сберечь деньги".

Недаром коммунисты долго не верили, что возможно массовое движение и не марксистское. И не воспринимали фашистов.

Возврат обратно в Гейдельберг и – к Грете. Они ещё ни разу не поцеловались. Прелесть!

"Вы, Михаэль, идеалист и в Вашем отношении к женщине тоже".

Если есть какая-то роль личности в истории, то "я" не такой уж и идеалист. Он чувствует, что потерпевший поражение народ должен воспрянуть и стать под влияние соответствующей личности. Что, собственно, и случилось. И, раз Геббельс вещь переработал, начав писать в 1919, то именно из-за того, наверно, переработал, что уже увидел такого человека. И вот рисует своего лирического героя – студента начала 20-х годов – провидцем. Обманывает читателя? Нет. Ведь ещё не известно, чем кончится. А он – верит. Он – одержим.

"Придёт единственный! У меня нет ничего, кроме этой веры, и я не знаю, зачем жить во имя чего-то иного".

Не вымышлена ли эта Грета, причём очень умной, чтоб лирическому герою претерпевать нападение и отбивать его?

Наконец, поцелуй. "и мы оба пристыжены".

Вкусное состояние.

"Тихий летний полдень!

Солнечный свет разливается по сочно-зелёным горам. Во впадине внизу город.

Блещут красные крыши.

Ветер едва слышно ходит по вершинам, бродит задумчиво по лугам.

На заднем плане темнеют ели.

Герта Хольк!".

Наконец, этот экзальтированный, зацикленный на политике и её, в идеале, простоте лирический герой спустился на землю. Не спит ночь. Бродит. Рвёт розы. Кладёт на окно Греты. И…

"И вдруг меня преисполнил порыв тоски".

И много других смутных определений. (Просто плотски захотел он её, наконец, что ли? А… не понимает?)

"Щедрость — нелёгкое искусство. Лучше всего усвоил его тот, кто скорее застесняется сам, нежели помыслит, что стеснит своей щедростью другого.

Герта Хольк щедра, как боги, она не раздумывает, не делает исключений; лишь ликование от отдачи и обилие доброты.

Её руки — руки богини изобилия.

Она отдаёт и забывает о том, что отдала".

Сам-то "я" отдаёт, или только принимает? Как герой Камю… - Похоже, что лирический герой от любви не растаял:

"Этот дневник — мой лучший друг. Ему я могу доверить всё. Никому иному я не могу сказать столько всего. И, надо признать, иначе я бы никогда не мог высвобождаться от того, что выжигает мне сердце".

То есть окружающим людям он, как и у Камю, посторонний. Так думаю я, но последовавший поток туманных слов всё сбивает.

Что дальше: это свадебное путешествие? А на что живут – неизвестно. Как неизвестно бывает всегда и всюду, как испражняются. – Не важно. Для внутренней жизни. А она – пуп земли. Окружающее же если и есть, то всё время в виде идиллии.

 

Когда на летний день

Падёт закат,

Мир золотом объят,

Снопы стоят.

Лишь ветер дунет сквозь

Колосьев ряд,

И как прекрасным сном

Весь мир объят.

Вот так и качает всё время: от личного к общему (которое есть какая-то ипостась личного)…

"Я беседую наедине со Христом. Я полагал, что превзошёл Его…"

Бред? Дневник всё снесёт?..

"Лицемерие — вот типичный признак отживающей бюргерской эпохи.

Господствующий слой выдохся и более не обладает мужеством к новым свершениям.

Наш народ отравлен интеллектом".

Или человек беремен какой-то, похоже, спасительной идеей? Но что кругом плохого? – Наверно, само собой разумелось тогда. И можно было смутно возмутиться, как всё вокруг согласно трепетало в ответ. (Гиперинфляция, слышал я звон…)

"По ночам я бессонно лежу и сдерживаю в себе напор сил.

. . . . . . . . . . . . . .

Я предчувствую новые миры".

Ницше тоже с ума сошёл.

"Я читаю изречения Ницше, "Весёлую науку".

И всё это – в свадебном, вроде, путешествии.

"На меня снизошло озарение.

Я пишу драму. Её герой — Иисус Христос.

Теперь я спокоен и исполнен счастливого вдохновения".

Грета уехала.

"Всё во мне — ожидание".

Чего? – Не похоже, чтоб связано было с драмой. Я подозреваю, что драма – это было несерьёзно. – Порывы, порывы… Как чеховские сёстры – в Москву. – Или в том и сласть: в иррациональности?.. Бери билет и едь в Москву. – Нет.

"Земля исчезает в сумерках. Солнечный шар закатывается в безразмерность".

Кадр отправился на некий остров.

Опять своеобразная идиллия для писания драмы. И…

"Сегодня я не встретил ни одного еврея. Это поистине облегчение".

А дальше и цитировать не хочется.

Меня озаряет за Геббельса: так вот он – корень зла; и искомая простота его искоренения…

Права российская прокуратура.

А дальше опять идиллия природы и творчества. И насколько беспричинен этот вдруг выбрык с евреем, настолько он и ценен. Солипсизм же считается не с логикой, которая задаётся внешним, а алогизмом. Это ж – сверхмир. И он соответствует сверхчеловеку.

В том-то и состоит художественный смысл всех этих немотивированных скачков настроения: воспевается алогизм, апричинность – нечто метафизическое. Как вдруг ни с того, ни с сего Треплев в "Чайке" поправляет галстук дяде. Метафизическое, противоположное мерзопакостному "здесь", с его ложью ли, евреями или лицемерием бюргеров. Да даже и с идиллиями германских пейзажей. Даже и с этой хоть и сюжетообразующей, но всё-таки как-то по касательной показанной любовью.

То есть я предлагаю все умиления воспринимать как данные между прочим. Всё это единение с окружением – тоже. Только прямой абсурд – годится впрямую.

"Христос на Олимпе. Грандиозная идея.

Зевс и Христос как противоборцы. Годится!"

Или прямое образное живописание метафизического – тоже годится:

"Дюны пересекает узкая тропа. Я долго шагаю по ней и вбираю однообразный морской шум, пока он окончательно не стихает. Стихает окончательно.

Тропа пролегает с холма на холм.

Путь через осот и твёрдые, как дерево, прибрежные травы весьма нелёгок.

Я спускаюсь в последнюю дюнную долину. И море вдруг каменеет. Я совсем ничего не слышу.

Наступает удивительная тишина.

Я долго лежу в дюнах и дожидаюсь слова из уст Господних".

- А как же с декларированной простотой и естественностью?

- А никак. Он же хозяин своему слову. Захотел – дал, захотел – забрал.

"Мы больше не в состоянии непринуждённо взирать на Бога и на мир".

Как хочу, так и ворочу.

Ницше предлагал забывать всё, как дети, а Геббельс:

"Дети бессердечны и немилосердны, как природа.

Ребёнок смеётся, если он испытывает радость и плачет, если испытывает боль. При этом и то и другое — и смеётся, и плачет — он от всего сердца".

Опять к естественности вернулся. Можно было даже предсказать. Как появилась теза, так следом – антитеза. Но не для последующего диалектического синтеза, как в обычной жизни противоречий, а иначе – как в какой-то сверхжизни.

"Я живу будто бы в ином мире".

Можно даже позавидовать.

"Видно лишь белый песок дюн. Всё, что поднимается от земли, кажется большим, острым и тенистым.

Если долго вглядываться, то там, внизу, люди кажутся ростом с памятники. Всё становится таким безмерно высоким, и различима только чернота и белизна.

На заднем плане исчезают все цвета".

Ну аристократ духа – ничего не скажешь.

"Герта Хольк сильно увязла в бюргерстве. Она не обладает отвагой выйти из себя…"

А вы чего ждали? Вечной любви? – Не обещайте деве юной / Любови вечной на земле…

""Бюргер" — какое отвратительное ругательство".

"Мы все — солдаты трудовой революции. Мы стремимся к победе труда над деньгами. Это социализм".

Будто бюргер не трудится.

Впрочем, если в последующем тексте не прояснится смысл фашистского социализма, можно будет отнести его к абсурду, который ницшеанцу ценен сам по себе.

Отношу к разряду "по касательной" возню с детьми, наслаждение бурей на море…

Два акта драматической фантазии написаны, и теперь – Мюнхен. С Гретой. Которая уже чужда.

""Мы всегда вдвоём".

"Да, но это уже не для тебя. Ты интересуешься самим собой, ты стал нелюдим"".

Что поделаешь, при всей революционности… сюжет требует своё: отношений с Гретой.

А вот и нечто не "по касательной":

"16 октября.

В Пинакотеке я смотрю "Апостолов" Дюрера и глубоко потрясён".

Мало есть записей в этом дневнике, где б была только одна фраза. – Зацепило. – А что? – Надо смотреть.

Это диптих "Четыре Апостола" (1526). Как бы завещание Дюрера, разочаровавшегося в Реформации. Он аж такую надпись расположил под диптихом: "В эти опасные времена пусть остерегаются земные властители, чтобы не принять за Божественное слово человеческие заблуждения". Перед нами занёсшиеся в новообразовавшейся реформистской догме.

И усомнившиеся.

Первые смотрят в открытое Евангелие. Вторые закрыли и задумались.

Какой ни сверхчеловек Геббельс, а и его проняло: вдруг он не прав в своём ригоризме? Просто человеческое и ему не чуждо.

Но это – минутная слабость. А вообще, он всё низводит до отношения "по касательной". Что не только постигаешь озарением о нецитируемом, а и прочитывашь:

"Этот Швабинг [ристалище для искусств в Мюнхене] однажды следовало бы прокадить. Это инкубатор вредных тенденций…".

""Я ненавижу Ивана Войнаровского [тот, кто подарил Михаэлю "Идиота"]" — говорит Герта Хольк по пути домой".

Кстати, а почему лирический герой называет свою любовь по имени и фамилии? – Думаю, потому, что он её не принял в свою душу. Например, дневник ей, наверно, не показывает.

Так вот Швабинг описывается красивыми словами, а резюме… Разговор с Войнаровским идёт на равных, а в итоге… Интерес к иноземцам… чтоб утвердиться в любви к германскому (без конкретизации). Красота окрестностей и… "Наслаждение — суть мучение".

Но полно и просто обхаивания, как евреев: экспрессионизма…

И… эта вечная алогичность: экспрессионизм он понимает таким, каким сам является: "автократическое чувство собственного бытия". Чего ж его хаять?

В результате (или нет)… "Герта Хольк едва заметно плачет".

Но да здравствует апричинность!

"Я слушал Девятую симфонию Бетховена, и под конец мне подумалось, что Земле предстоит потопнуть".

А Грету где оставил?

На горизонте появляется Агнес Шталь.

Что хаем дальше? Ван Гога. Евреев. О. Тут его понесло… Марксизм. (Марксизм понимается им как хапание, в пику жертвенному христианству. Смех: провидцем для марксизма в СССР он оказался.) Что проходит безоценочно? Галерея Шака. "Нибелунги" Геббеля. Что превозносим? Богемную пирушку. "Но ты прекраснее всех, Герта Хольк!" А мелькает, мелькает Агнес Шталь. А в результате обесценил "народец деятелей искусства".

"Я прихожу к тому, чтобы рассматривать всё лишь как сюжет.

Следует самому стать средоточием, вокруг которого вращается всё".

Во-от. А то рассмотрелся по сторонам.

Нет. Продолжаем вращаться в скорее ненавистном искусстве… А в пику:

"23 декабря.

В горах. Белый свет облаков приветствует с далёких высот.

Окно моей комнаты устремлено на гигантов. Поутру я стою и безропотно, благоговейно взираю на них снизу вверх.

Исполины!

Сделайте мои мысли равными вам.

Устремите их к величию до ваших грандиозных исполинских высот".

Молодец, вообще-то. Я это как-то понимаю. Я сам долго внешне жил-жил, а внутри страдал: что ж мне делать!? – Пока не прорвало. А он давно знал: реванш Германии. Четвёртая по очереди дневниковая запись:

"1927.

Я стою на твоей могиле. В стеклянном солнечном свете лежал тихий зелёный пригорок. И всё говорило о бренности.

Моим ответом было: Воскресение".

Невозможное сделать возможным. Задача, по мнению иных, которая стоит теперь и перед Россией.

Но вот 1927-й год кончается. Семейной ёлкой. Но…

"Мы стираемся в мелких распрях".

И – опять искусство. Безоценочно: "Времена года" Моцарта, последний квартет Бетховена. И – "— Я блуждал под звёздами". – В смысле: не понял?

Подумаем, зачем он то и дело в искусство погружается? Чует, что там есть вожделённые изменённые психические состояния? А может, и политика его потому же тянет?

"Если однажды сверху и снизу мы станем едины, нам будет принадлежать Земля".

Вот не меньше…

"Герта Хольк не понимает моих терзаний".

Её можно понять. Они почти рвут отношения.

С одной стороны: "Политика! Можно угодить вслед за другими в водоворот", - с другой: "Я не могу подобрать слов ко "Христу"".

Во всяком случае, я так понял. Ну и… а как же иначе?.. вдруг – всё через вдруг – оказывается:

"Третий акт фантазии "Христос" готов".

С Войнаровским (тот хочет жертвенности) и с Гретой (та хочет обычности) расстался: от них письма. Драматическая фантазия… кончена. На… пропаганде коллективизма фанатиков:

"Народ, соборность".

Грета бросила его. Он рвёт и бросает в огонь лист с посвящением драмы ей и её портрет. И он… ненавидит Войнаровского.

Рубленый стиль писания дневника прекратился. Нашёлся тот (Гитлер, по-моему), кто исполняет в реальности то, что лирический герой дневника родил в драматической фантазии.

"То, что во мне жило годы, обрело облик и приняло осязаемую форму".

"Я" уезжает (Агнес Шталь прощается с ним со слезами) из Мюнхена обратно в Гейдельберг, где он учился. Там есть Рихард, товарищ. Пацифист. Социалист. Революция 1918 и конец войны совпали. Чего фронтовик Михаель не может простить пацифисту-социалисту Рихарду.

Хула парламентаризму.

"Новый национализм станет будущим Германии…"

"Аристократия = господствуют лучшие.

Никогда народы не управляют сами собой. Это безумие изобрёл либерализм. Его народным суверенитетом прикрываются лишь продувные шельмы, желающие, чтобы их никогда не узнали".

Российской прокуратуре (а в России теперь на щите стабильность) ничего не оставалось делать, как признать и это экстремизмом.

"Европа будет заново воссоздана теми народами, которые раньше всех преодолеют иллюзию массы и найдут обратный путь к принципу личности".

Если почти всё предыдущее написанное, текстовое я мог отнести к разряду "по касательной" во имя метафизической нецитируемой сверхжизни, то теперь я не уверен, что это с текстом так.

А поэтизация войны? Чем не образ сверхжизни, каким был процитированный образ, скажем, гор. – Пожалуй. Но я не стану это цитировать, чтоб не превращать и свой опус в экстремистский.

В Гейдельберг приедет Агнесс Шталь. Ей нравится необычная устремлённость лирического героя. Она его подвигнет…

"Лишь тот достоин жизни и свободы, / Кто каждый день идет за них на бой" (Гёте).

"Народы что-то значат, если в чём-то занимают господствующее положение.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Жизнь обретается только тогда, когда существует готовность принять за неё смерть!

Рабочее же движение выполнило бы эту миссию, прежде всего, в Германии. Оно должно сделать свободным германский народ в стране и за её пределами. Это — мировая миссия. Если Германия погибнет, тогда в мире угаснет свет".

Даёшь мировое господство!

То есть остальные народы, понимай, мыслили б так: ну что это за свет в окошке, если там не германский порядок. А теперь – если там не американский глобализм.

То есть, слова можно скомбинировать так, что можно что угодно сделать священным. – В этом, наверно, состоит амплуа лирического героя относительно Германии.

Но сверхжизнь ли это для него и автора (я как-то не думаю, что есть большая дистанция между лирическим героем и автором)? – Подозреваю, что автор перестал жаждать метафизического. И произведение из художественного превращается в публицистическое.

"Да, мы скрестим клинки, — германец и русский". – Ответ уехавшему в Россию Войнаровскому.

"Я хочу спуститься в шахту, стать горняком!". – Я не могу это понять. Я ж, с некоторых страниц начиная, хочу перестать считать немотивированные скачки в разные стороны образом жажды иного мира, где нет причинности. Разве что зря хочу. Т.е. "хочу" героя ещё не значит – сделаю, если фиксируется только внутренняя жизнь. "Я" хозяин своих хотений. Хочу – перехочу… А пока – стихи в прозе об этом "хочу":

"Перед восходом солнца я хожу полями. Над землёй клубится туман. Ещё полная тишина.

Я шагаю, шагаю, как во сне.

Отдельными рядами стоят стройные берёзы.

Солнце борется с мраком и серостью.

Я иду одинокими полями.

Тяжёлый дух исходит от пашни. Дух земли.

Дымятся паром её бугры; поле переживает роды. Восходит плод.

Священный час творения!

Набирает высоту полевой жаворонок. Тирили! А вот другой.

Прибывает свет. Вспыхивает целым океаном.

Солнце поднимается в высь, отливая красным, кроваво-красным. Земля покрыта золотом. Родной край! Земля! Мать!".

Вот похоже и я выбрал после средней школы, куда пойти учиться. На меня дома давили. Мне смутно не хотелось. И раз я проснулся до рассвета и ушёл из дому на природу. И там понял, что восстану против взрослых.

Хм. Он таки стал рабочим! То есть я прав, начав считать это произведение, с какого-то места начиная, публицистикой. Всё стало логичным. Чтоб поднимать рабочих, лучше быть одним из них.

Стихотворений в прозе о рабочих гетто я уж цитировать не стану.

В шахте – натуральная иная жизнь… Ад.

И виноват… Войнаровский. За идею жертвенности, что ли?..

"Рабочий вопрос постепенно открывается мне во всей своей трагичности".

"Мир в королевстве? Так всегда говорит только враг, проникший в королевство…"

Дикая мысль: как мог быть дневник столь многословным в этом месте? – Только если он – выдумка, конечно. Я проверил – не был Геббельс шахтёром. Просто шахтёр – это образ угнетённого, аналог задавленной контрибуцией Германии.

"Если однажды эти пригнутые головы поднимутся, если однажды эти усталые глаза засверкают, если однажды эти тяжёлые рабочие кулаки сожмутся, если однажды эти бледные, отравленные уста раскроются, если однажды из миллионов гортаней раздастся клич: "Хватит позора, Отечество принадлежит тому, кто делает его свободным! Где наши винтовки?" — тогда от нас вздрогнет земной шар".

А впрочем, вот и тут появляется алогизм:

"Мне хорошо только тогда, когда внизу стоит треск и грохот. Когда трещат балки и раскалываются камни. Когда рабочий шум ревёт так, что невозможно расслышать собственного слова.

Симфония труда!

Насыщенная, полная жизнь!

Творить! Созидать! Прикладывать руки!

Быть господином! Покорителем! Королём жизни!"

Непонятно, неужели он лжёт, этот принципиальный враг коммунизма?

"Кто не работает, тот не ест".

Самообман тогда есть искренность.

"Я начинаю завоёвывать авторитет у моих товарищей".

А на самом деле – логичная борьба за электорат.

Так. Стачка. Он хотел вступиться за женщину из управы. И его принимают за стачколома… - Сюжетное оттягивание победы.

Опять Ван Гог. Но – письма. Это легче. Опять Христос:

"…широкие массы пусть остаются при своих идолах, пока им не возвестят нового Бога".

Опа!

Всё. Он рабочих в себя влюбил.

"Мы должны осветлить труд".

Как? Научно-техническим прогрессом (заменой угля на газ)? А агрессивность к другим народам куда пропала? Не заменой немцев на завоёванных рабов-иноземцев? Или это опять то, ля-ля по касательной? И сам себя не понимает?

"Я прижал Ивана Войнаровского к земле: в нём я преодолел русского человека.

Я освободил самого себя: освободил в себе германского человека".

Воспринимать это как опять алогизм?

А это?

"Моё время здесь подходит к концу. Я выучился.

Завтра я уезжаю в баварские рудники".

За новым электоратом?

Он идёт туда, где вождь. Тоже благословляющий труд. Он идёт к Агнесс Шталь. Он навещает Рихарда. Он узнаёт, что Войнаровский убит из-за разоблачения коррупции (бедный автор не знает, что её при сталинщине не было).

Работа в руднике.

"До тех пор пока человек цепляется за жизнь, он не свободен".

Значит, всё-таки манит какая-то иная жизнь. Метафизика?

"Пока что я не хочу умирать!

Мы все должны принести жертву!

─ ─ ─ ─ ─ ─ ─ ─ ─ ─ ─ ─ ─ ─

Здесь заканчивается дневник Михаэля".

Сама структура этих высказываний говорит: "Даёшь метафизическое!" - Смотрите: первая фраза – от первого лица. Это ещё дневниковая запись. Вторая – тоже. Но не третья!

Абсурд!

Или не абсурд, раз применены неграмматические чёрточки? А – выражение иного желаемого мира, метафизического…

Далее необычное доходит до заговаривания. С одной стороны (пишет его сослуживец-друг): "Михаэль прибыл к нам на Шлирзее в конце прошлого года, для того чтобы работать здесь на руднике". На руднике. От слова руда. Минералы. Неорганические. Как-то принято, что в руднике не уголь добывают. С другой стороны: "Я работал подле него в одной узкой штольне. Мы лежали на спинах и сшибали уголь". – Ну? Что за бред? Что-то это не тот абсурд, каким выражается ницшеанский идеал. Ляп переводчика? – Да. На самом деле "Michael kam Ende Dezember vorigen Jahres zu uns nach Schliersee, um hier in den Zechen zu arbeiten" переводится как "Михаэль пришел в конце декабря прошлого года к нам в Шлирзее здесь, чтобы работать в шахтах". – Разобрались.

Ударил его в голову кусок угля, и произошло кровоизлияние в мозг.

Но пару слов Михаэль ещё произнёс. Звуками и записью:

"Он бьётся в лихорадочном бреду. Как будто бы он сражается с невидимым врагом. Затем он в припадке кричит:

"Иван, ты подонок!"

Вдруг совсем едва слышно: "Рабочий!"

А потом он принимается шептать. Теперь мы больше не различаем почти ни слова. Сплошь обрывки фраз. Я разобрал: "жертвовать", "труд, война!"

Наконец он полностью успокаивается. Его лицо озаряется улыбкой, и с этой улыбкой он умирает.

Четыре часа пополудни.

Он перенесён в свою комнату для прощания. Его лицо вовсе не искажено. Только на носу видна запёкшаяся кровь.

Так он лежит в цветах и в венках.

На третий день приезжает его мать, которую я уведомил по телеграфу. Она сдержана, как я и предполагал.

На четвёртый день мы проводили его в последний путь. Это был ясный, морозный зимний полдень.

Его последними провожатыми стали несколько студентов из Мюнхена, пара молодых художников и Агнес Шталь, швейцарская скульпторша. Несли его горняки. Он был похоронен как рабочий, студент и солдат. Его товарищи пропели на его могиле "Вечную память".

На его столе после его смерти нашлась не дописанная до конца открытка горному мастеру Маттиасу Грютцеру в Гельзенкирхен. Он пишет там о том, что первопроходцы идеи новой империи есть, и что нам не следует отчаиваться. В его выдвижном ящике лежали "Фауст", Библия, "Заратустра" Ницше и дневник.

Теперь Вам известно обо всём.

Я оставил без упоминания лишь одно. То, что, в некотором смысле, позволило мне постичь судьбу нашего общего друга и, кроме горя и боли, увидеть в его смерти нечто Вещее и Символическое. Пару недель назад мать Михаэля пристала мне на память его "Заратустру". Это старый, потёртый экземпляр. В его ранце он прошёл с ним вместе всю войну. Вечером я целый час с радостью пролистывал его.

И там я набрёл на место, которое Михаэль дважды подчеркнул красным грифелем:

"Многие умирают слишком поздно, а иные — слишком рано.

Пока ещё странным покажется учение: "Умри вовремя!"".

В общем, лирический герой не посторонний людям, как у Камю, а многим и многим какой-то свой посторонний. Очаровашка.

Но чтоб тем самым автор пронял читателя… Что-то нет того.

Первые 4 дневниковые записи кончаются восклицательными знаками. Дальше тоже их полно. Вообще вся речь очень экзальтированная. Внимание-таки привлекает. Но сказать, чтоб автор заражал… И не в том дело, что ницшеанский идеал такой необычный, что им обычного человека трудно заразить. Это не так. Экзистенциалисты, те же ницшеанцы, но многие производят очень сильное впечатление. Просто, наверно, таланта не хватало Геббельсу, чтоб пронимать. (Я не думаю почему-то, что впечатление ослабляет перевод. Там, где стихи – да. Но их же не так много.)

Хочется уточнить. Лично я считаю художественностью выражение подсознательного, которое можно выразить, обращаясь к сознанию, только противоречиями. Такого у Геббельса нет. У Камю в "Постороннем" есть. Например, несправедливость, с какой присяжные отнеслись к убийце, бывшем в состоянии превышения пределов обороны, которая вызывает сочувствие читателя, - это сочувствие, сталкиваясь со справедливо негативным отношением к неприятному, постороннему таки типу, в итоге оставляет читателя в какой-то прострации. Впечатляет феномен ницшеанца. (Называешь в, так сказать, последействии искусства. Непосредственно же – испытываешь смутное бессловесное переживание, катарсис.) Катарсис Геббельс не вызывает. Его сознанию ведом его идеал – ницшеанство. Для того, например, в последних 10 строках повествования фигурирует 2 раза слово "Заратустра" и 1 раз "Ницше". Художественности в вышесказанном понимании в произведении нет.

Но не исключено, что от его сознания ускользало что-то в ницшеанстве – метафизика, например. От сознания ускользала, а от подсознания – нет. И последнее заставляло Геббельса образно её выражать средствами, воспринимаемыми в нас не сознанием, а тоже подсознанием. Тем же применением абсурда, алогичности или апричинности. По Выготскому, образное выражение не есть художественность. Образностью пользуется и неискусство, например, проповедь, публицистика, да вообще много что. Образы могут обращаться по разным адресам: что – к сознанию восприемника, что – к его подсознанию. Так вот "общение" подсознания автора с подсознанием читателя мне что-то хочется тоже отнести к художественности. У романтиков это было, например, обращение к неглавным значениям слов, к нарушению синтаксиса и мн. др. У Камю – простейшие фразы.

И такая художественность у Геббельса уже есть в большом количестве, что, надеюсь, я и продемонстрировал выше. И что составляет его обаяние.

Ну а прокуратура оказалась права: есть тут экстремизм в нехудожественном, в публицистическом виде.

Ну что? Мало я Геббельса поругал?

Я давно взял обет не быть голословным. Чтоб мерзкие места в книге ругать, их пришлось бы продемонстрировать. А это мерзко. Вот и нет ругательств.

С другой стороны, грешен, меня притягивает метафизическое в ницшеанстве, притягивает с ненавистью к нему. Ненависть – за то, что это идеал индивидуалистский. А притягивает – за то, что он экстремистский. Экстремизмом он подобен в веках повторяющемуся маньеризму (если за базовый цикл повторения идеостилей – а они повторяются – взять период перед и после Высокого Возрождения). Этот идеостиль, маньеризм, присущ Шекспиру второго периода творчества, почти всему Лермонтову и Достоевскому. Он располагает свой идеал в сверхбудущем (из-за этого крайне негативно отношение художника к окружающей действительности, что и делает его экстремистом). Но этот идеостиль, в пику ницшеанству, является коллективистским. Из-за чего у меня к ницшеанству притяжение-ненависть.

А как ненавидеть глубже? – Постичь всю прелесть врага.

31 января 2014 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.pereplet.ru/volozhin/201.html#201

*- Вы не должны обсуждать книгу нацистского преступника.

- Не думаю. Мой сайт – малопосещаемый. На данную станицу за последнюю неделю вошли лишь 2 человека. И я совсем не солидаризируюсь с автором. Я, правда, похвально отношусь (называю это художественным) к факту проявлений подсознательного идеала. Но я считаю, что такое понимание художественности есть понимание деидеологизированное. Художественное произведение всё-таки условность. А его художественный разбор – речь об условности. Вреда в принципе не может нанести. Разве только по недоразумению у моего читателя, являющегося исключением. При малой посещаемости исключение ультраредко. Ничего опасного не произойдёт.

1.06.2017.

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)