Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин

Цветаева. Стихи. Пантелеев. Пакет.
Художественный смысл.

Невыразимый иначе, чем противоречиями элементов произведения идеал художника – противочувствия в душе читателя – катарсис от столкновения противочувствий – осознание катарсиса (открытие художественного смысла или идеала художника).

Случаи куриной слепоты Бенедикта Сарнова

1.

Еще о демонизме Марины Цветаевой

Пишет молоденькая женщина… И тем более жутко, что знаешь, что в конце концов, пусть и почти через треть века, она покончит с жизнью самоубийством.

Идешь, на меня похожий,

Глаза устремляя вниз.

Я их опускала - тоже!

Прохожий, остановись!

Прочти - слепоты куриной

И маков набрав букет-

Что звали меня Мариной

И сколько мне было лет.

Не думай, что здесь - могила,

Что я появлюсь, грозя...

Я слишком сама любила

Смеяться, когда нельзя!

И кровь приливала к коже,

И кудри мои вились...

Я тоже была, прохожий!

Прохожий, остановись!

Сорви себе стебель дикий

И ягоду ему вслед:

Кладбищенской земляники

Крупнее и слаще нет.

Но только не стой угрюмо,

Главу опустив на грудь.

Легко обо мне подумай,

Легко обо мне забудь.

Как луч тебя освещает!

Ты весь в золотой пыли...

- И пусть тебя не смущает

Мой голос из-под земли.

1913 г.

Бенедикт Сарнов возвышает Цветаеву: “Вопреки содержащемуся в этих стихах словесному призыву забыть о мертвых, не смущать себя памятью о них, весь лирический строй стихотворения, весь его эмоциональный заряд утверждает другое. Он говорит: колокол звонит по тебе, мы связаны друг с другом, ты – такой же, как я. А я была такою же, каков ты сейчас. Не забывай об этом. Мы все – одно. Мы все – часть человечества(Б. Сарнов. Пришествие капитана Лебядкина (случай Зощенко). М., 1993. С. 23-24).

А “колокол звонит по тебе” это из Хемингуэя. И Хемингуэй, по-моему, всю жизнь после первой мировой войны творил, вдохновляемый идеалом того типа, который я помечаю ценностями, если двумя словами: сверхбудущее и коллективизм. (Вон и Сарнов с коллективизмом явно согласен.) Цветаева же – тоже, пожалуй, всю жизнь – выражала полярно противоположный идеал. Если охарактеризовать его тоже двумя словами, это будет: сверхчеловек и эгоизм.

И как с таким мнением я могу спокойно пройти мимо толкования Сарнова?

Читатель, давайте договоримся, что если можно назвать сориентированным вверх и даже сверхвверх, как бы в небо и выше, идеал, ценящий единство с человечеством и связь всех со всеми не только в жизни, но и после смерти, то противоположный идеал я смею назвать направленным вниз и даже субвниз, как бы под землю. Небо и Ад… Только Ад – не в негативном смысле этого слова, а,- как и подобает всякому идеалу,- в позитивном. В смысле величия. Равенства Богу. Демонизм.

И тогда нам не покажется странным то воодушевление, какое испытывает молодая поэтесса от представления себя внушающей свой демонический идеал из могилы, из-под земли.

Сарнов, чувствуя это воодушевление и не мысля себе, что одухотворенность может быть не только возвышенная, но и, так сказать, субсниженная, навязывает нам нечто, от Цветаевой полярно удаленное.

Я более того скажу. Аврамистские религии и прогрессистские веяния ТАК пронизали веками и тысячелетиями миллионы людей в десятках стран, что и сами демонисты, кажется, то и дело оказываются непоследовательными в своих излияниях.

Смотрите: “Как луч тебя освещает! / Ты весь в золотой пыли...” Кажется, поэтесса предлагает ценить легко достижимое счастье обыденной жизни, мещанство, грубо говоря. Просто оглянись – какая прелесть вокруг тебя. Живи и радуйся. Смотрите: “Идешь, на меня похожий, / Глаза устремляя вниз”. Казалось бы, всего только вниз. Опять – легкодостижимая радость от того, что называют “ниже пояса”. И “Кладбищенской земляники / Крупнее и слаще нет” - того же, вроде бы, поля ягода. Что за труд? Нагнись и сорви…

Но.

Не почувствуете ли вы иронии в наличии в стихе “слепоты куриной”? Нет ли какого-то негативизма по отношению к Человеку Поверхностному, только и способному, что читать “в лоб”: “Прочти… / Что звали меня Мариной / И сколько мне было лет”? Не подтрунивает ли она над слабодушным жизнелюбцем: “Не думай, что здесь - могила, / Что я появлюсь, грозя...”?

Если почувствуете, если умом хотя бы призна`ете, то, может, согласитесь, что художники не изъясняются прямо, что Выготский верно открыл, что от столкновения противоречий и оттого – от противочувствий читательских в душах читателей (подсознательно по большей части) от художественных произведений рождается третье, катарсис, возвышение чувства, которое можно лишь осознать (если удастся, и тогда это будет художественный смысл), но – не процитировать.

Так вот катарсис от этого стихотворения, как и от многих цветаевских, - демонизм. Если выразить художественный смысл одним словом.

Если многими, то лирическое “я” телепает, что вот я-де – не такая, как ты будешь, рядовой прохожий, около моей могилы. Я чувствовала радость жизни тем острей, чем более чревата моя жизнь была смертью. Но тебе-де этого не понять. Даже подсказка (“Я слишком сама любила / Смеяться, когда нельзя!”) тебе не поможет. Ты не поймешь, чего это я вдруг невпопад о смехе говорю, когда тебя традиционно тянет в минор, раз ты на кладбище. Мы разные. Ты традиционный, как все. А я из ряда вон, исключительная. Порхай по жизни, как мотылек однодневка не понимающий, что однодневка, и не способный испытать особо острое счастье именно от осознания однодневности. Потому гуляй себе, мещанин, дальше и забывай себе меня. Иначе ты, поверхностный и не можешь.

Мне импонирует, что Сарнов не согласился с “словесным” в стихотворении, а обратился к духовному, к тому, что за словами. Мне только бесконечно жаль, что даже специалисты зачастую склонны понимать художников, так сказать, по себе, любимому, что идеи Выготского, способные предохранить от такого примитива, настолько не применяются специалистами. Когда они до них дойдут?! А до простых читателей – когда?

Я, наверно, способен привести в ярость моралиста…

Миллионы людей, никаких не демонистов, тают, слушая, как поет артистка стихи Цветаевой в любимейшем кинофильме “Ирония судьбы, или с легким паром!”. Мы воспринимаем песню как иллюстрацию того подсознательного, что обратило уже героев кино к влюбленности друг в друга. Как иллюстрацию.

А ведь перед нами стихи демонистки. Да.

Мне нравится, что вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не вами,

Что никогда тяжелый шар земной

Не уплывет под нашими ногами.

Мне нравится, что можно быть смешной -

Распущенной - и не играть словами,

И не краснеть удушливой волной,

Слегка соприкоснувшись рукавами.

Мне нравится еще, что вы при мне

Спокойно обнимаете другую,

Не прочите мне в адовом огне

Гореть за то, что я не вас целую.

Что имя нежное мое, мой нежный, не

Упоминаете ни днем, ни ночью - всуе...

Что никогда в церковной тишине

Не пропоют над нами: аллилуйя!

Спасибо вам и сердцем и рукой

За то, что вы меня - не зная сами! -

Так любите: за мой ночной покой,

За редкость встреч закатными часами,

За наши не-гулянья под луной,

За солнце, не у нас над головами,-

За то, что вы больны - увы! - не мной,

За то, что я больна - увы! - не вами!

1915 г.

Демонизм… И даже подсказка – опять подсказка – не срабатывает. Вот она:

Мне нравится, что можно быть смешной -

Распущенной - и не играть словами…

Мы,- я прежде, по крайней мере,- рассеянно пропускаем мимо ушей это “распущенной” и таем, таем…

Мне вспоминается теперь американский фильм “Тутси”. Мужчина, талантливый артист, которому никак не удается устроиться на работу, вынужден притвориться женщиной. Только так ему удалось устроиться. Он оказался в недрах женской части коллектива. С ним сдружилась одна, Тутси, не подозревая в нем мужчину. А он в не влюбился. И раз она призналась: “Я б отдавалась каждому мужчине, если б он без всяких околичностей ко мне подошел и попросил”.

Человек выдал свое “я” фантастическое – каким бы я хотел быть, если б все было возможно. (В человеке несколько представлений о самом себе, утверждают психологи.)

Так в действительности у большинства и в нормальном состоянии “я” фантастическое никак не смешивается с реальностью, с другими “я”: настоящим, идеализируемым (каким приятно видеть себя), представляемым (восприятию других)… А у демонистов это, видимо не так. Фантастическое в жизнь вторгается, с идеализируемым оно близко.

И вот таково лирическое “я” цветаевского стихотворения. “Я” - распущенное. Такому смешным представляется включаться в игру словами, когда оно возжелало. И доставляет эстетическое удовольствие, хищнице, медлить с единственным и верным броском на объект вожделения. Это не Тутси, не соблюдающая приличий лишь в уме и там этим несоблюдением наслаждающаяся. Тут – наслаждаются, наоборот, уже, уже вершащимся, фактическим – пусть и в изрядно неосознанном виде - несоблюдением приличий: и “меня ТАК любите” (да явно и “я” тоже любит ТАК), и, тем не менее, нет и никогда не будет всего того приличного, что должно б случиться из-за любви: частые встречи, гулянья под луной, любовное томление, венчание…

Перед нами как бы изометрическая зарядка. Огромное напряжение и никакого движения. Хищница перед прыжком, вполне уверенная в своей силе и победе. Демоница.

Вот это противоречие колоссального действия в бездействии и создает неизменный эстетический эффект. Катарсис от взаимоуничтожения охватывающих нас противочувствий дает переживание абсолютной свободы, вседозволенности. И не стыдливой, а самоутверждающейся, здоровой, победительной.

9 марта 2005 г.

Натания. Израиль.

2.

Героевед Алексей Пантелеев

Разрешите начать с цитаты. Из Бенедикта Сарнова.

Давно замечено, что новые формы в искусстве являются на свет лишь тогда, когда приходит новый герой.

Главным художественным достижением Михаила Зощенко, как мы уже выяснили, было открытие нового героя, “неописуемого средствами старой литературы”.

[Справедливости ради надо сказать, что сам же Сарнов доказал, что не один Зощенко открыл, а еще и Набоков. Только Набоков, правда, без новых форм, этого нового героя,- бездушного, если одним словом,- открыл для новой западной литературы, а Зощенко, новыми формами, – для новой русской, то есть советской.]

Пантелеев инстинктивно обратился к тем же художественным средствам, к тому же способу изображения, потому что он имел перед собой ту же натуру(Б. Сарнов. Пришествие капитана Лебядкина (случай Зощенко). М., 1993. С. 382-383).

(Новые формы – это корявый язык, а натура – подлец.)

Сарнов ненавидит этот корявый язык. Он понимает: “Это была общемировая проблема(С. 254). (Не потому ли в англоязычной литературе этак и мат вошел в литературную норму, если правду о ней пишет Урнов…) У Сарнова мелькает понимание, что эта языковая и геройная жуть – результат,- ну как сказать?- демократизации жизни, что ли. Результат выхода в герои литературы человека из массы, грубого, материалистичного, циничного в своем пристрастии к низкому, достижимому идеалу, человека, который “способен на все(С. 263). Но Сарнов, будучи поборником демократии в ее антисоветском изводе, невольно забывает об общемировой проблеме, невольно соскальзывает, объясняя этот литературный и жизненный ужас, в демонизацию всего, что предвещает и являет российскую революцию и советскую власть. И вот как интерпретирует настоящий героизм буденновца из рассказа “Пакет” http://www.cultinfo.ru/fulltext/1/001/001/278/85.htm#0 Алексея Пантелеева:

…сон Пети Трофимова на этом не кончается:

Я их купил, эти портянки. И стал наматывать на ноги. Мотаю их тихо, спокойно, а тут вдруг товарищ Заварухин идет. Идет он, будто, и пуговицы на гимнастерке считает. И так говорит:

- Трофимов! До нашего сведения дошло, что ты на ногах имеешь мозоли. Это верно?

- Так точно, - говорю. – Есть маленькие.

- Ну, вот, - говорит. – Наш особый отдел решил тебя по этому поводу расстрелять.

- Как хотите, товарищ Заварухин. Это, - я говорю, - товарищ Заварухин, ваше личное дело. Можете расстрелять.

И начинаю, понимаете, тихо, спокойно разматывать свои портянки. Снимаю портянки и думаю: “Н-да! Бывает в жизни огорченье””.

Не исключено, что, если бы все, происходящее в этом сне, происходило в действительности, Петя Трофимов вел бы себя примерно так же. Свое отношение к сообщению, что его собираются расстрелять, выразил бы этой же фразой: “Н-да! Бывает в жизни огорченье”. И так же было бы не вполне понятно, какое огорченье он имеет в виду: то, что приходится неожиданно расставаться с жизнью, или то, что так и не удастся поносить замечательные новые портянки.

Реплика – “Это ваше личное дело”, - брошенная Петей Трофимовым в ответ на сообщение товарища Заварухина, что его, Петю, решено расстрелять, разумеется, свидетельствует и о некоторой нечуткости к смыслу произнесенных им слов. (Нечуткости, как мы уже говорили, очень характерной и для зощенковского героя.) Но, пожалуй, она несет в себе и более глубокий смысл. Похоже, что Петя Трофимов на самом деле считает, что вопрос о том, надо ли его расстреливать, - это личное дело товарища Заварухина. (Или других товарищей, взявших на себя решение подобных вопросов.) Во всяком случае, это ни в коей мере не его, Пети Трофимова, личное дело(С. 383 - 384).

Сарнов человек тонкий. Он дошел до желания Пантелеева: научить юношество, КАК стать героем.

А рецепт простой: относиться к своему телу, как к чужому, не своему. Смотреть на него как бы со стороны.

Раньше думай о родине,

А потом о себе.

Трофимов поступал, как иог. Йог умеет переносить безумную боль, сосредоточиваясь на экстраординарном в себе. Только йог это делает для тренировки умения, используемого для достижения безразличия ко всему вне себя, и пусть все горит огнем – йога это не касается. А Трофимов…

“Тогда меня вдарили раз по спине шомполом.

Я ничего на это не ответил, только зубы плотнее сжал и думаю: "Только бы, - думаю, - не закричать! А так все - слава богу".

Пакет у меня совершенно размяк, и я его потихонечку глотаю. Ударят меня, а я, вместо того, чтобы крикнуть или там охнуть, раз - и проглочу кусочек. И молчу. Но, конечно, больно. Конечно, бьют меня, сволочи, не жалеючи... Бьют меня по спине, и пониже спины, и по ребрам, и по ногам, и по чем попало.

Больно. Но я молчу”.

Распоряжаться жизнью солдата на войне, конечно же, личное дело командира. И вот Трофимов настолько беззаветно отдал свою жизнь в распоряжение командира, что даже во сне, в ситуации абсурдной, выявляется эта его верность солдатскому долгу.

Но Пантелеев не бездушным сделал своего героя, а временно бездушным, на время выполнения личного задания: доставить командарму пакет и тем спасти полуокруженный отряд.

И о выполнении задания, собственно, рассказ.

Цитировавшийся Сарновым сон Трофимова почти в конце рассказа. А почти в начале – те самые мозоли и портянки:

“Отступали.

Помню, я два дня не спал. Помню, еле ходил. Мозоли натер на левой ноге. В ту пору у меня еще обе ноги при себе были.

Ну, помню, сел я у ворот на скамеечку и с левой ноги сапог сымаю. Тяну я сапог и думаю: "Ой, - думаю, - как я теперь ходить буду? Ведь вот дура, какие пузыри натер!"

И только я это подумал и снял сапог, - из нашего штаба посыльный.

- Трофимов! - кричит. - Живее! До штаба! Товарищ Заварухин требует.

- Есть! - говорю. - Тьфу!

Подцепил я сапог и портянки и на одной ноге - в штаб.

"Что, - думаю, - за черт?! У человека ноги отнимаются, а тут бегай, как маленький!"”

Так вот это единственное место, где прорывается недовольство Трофимова солдатским житьем.

Через семь строчек он получает личное боевое задание. А буквально со следующей - после процитированного - строчки он уже беспрекословно предстает перед командиром, и душа у него уже выключена. Всегда готов!

Этого нюанса антисоветчик Сарнов не заметил. И поставил якобы присущее “новому человеку” бездушие в параллель другим заданиям, получаемым “во имя революции” после гражданской войны, другими служилыми, энкавэдэшниками:

Ахматова, говоря о людях, которые, вернувшись “с работы”, хотели “увидеть жену в новом платье и чтобы у дочки – бант в волосах”, исходила из того, что эти люди устроены совершенно иначе, не так, как те, которых так старательно, умело, а порой и гениально описывала старая литература(С. 373).

Старого типа люди, очевидно, свою,- добрую хотя бы к себе,- душу выключать для общего дела не умели.

Потому и гражданскую войну проиграли. Что и в рассказе “Пакет” отражается.

“А тут, понимаете, прибегает со своей саблей его благородие, господин офицер. Красный такой, весь взлохмаченный, мятый, словно его побили. И на меня:

- А! - говорит. - Языки кусать? [При избиении у Трофимова раз кусок пакета изо рта все-таки выпал. Но белые подумали, что это откушенный язык.] Ты, - говорит, - языки кусаешь, а после за тебя отвечай? Да? Дрянь худая!..

Размахнулся и - раз! - меня по щеке. Понимаете?

Я ничего на это не ответил, только зубы сжал да как вдарю его по башке. Сверху.

Ох, как завоет, застонет, заверещит:

- Расстрел-л-лять!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- Ну как? Можно расстреливать?

- Да нет, - говорит офицер. И встает. - Нет, - говорит. - К моему сожалению, придется подождать с расстрелом. Его сначала доктору показать нужно. Однако расстрел от него не уйдет. Я, - говорит, - из этой малиновой дряни через полчаса решето сделаю. Собственноручно. Но только сначала, - говорит, - его все-таки подлечить нужно...”

И того не понимает, что зачем же, пусть и подлеченный, буденновец говорить станет, раз его все равно расстреляет ударенный. Ну где офицеру понять, когда его, благородие, на виду у низших чинов с ног сбил пленный. Личная честь же превыше всего. И месть за ее попрание перевешивает общую выгоду от того, что пленный, спасая свою жизнь, все же заговорить бы мог.

Вот не поставил офицер общее выше своего, не отдал должное героизму человека нового типа, и… И сам жизни лишился, и пленный сбежал, и вообще гражданскую войну такие эгоисты проиграли.

А выиграли те, кто ценность себя, дорогого, не преувеличивал:

“Нет, дорогие товарищи, героического момента в моей жизни я не припомню. Жизнь моя довольно обыкновенная, серая”.

Такими словами рассказ начинается. А кончается – такими:

“А через две недели я вышел из лазарета и поехал обратно в дивизию.

А потом зима наступила. И под самый Новый год - мне из Москвы подарок: орден Красного Знамени.

За что? - вы подумайте...

1931”

И вправду, за что? Задание он не выполнил. Перетянул подпругу – коня утопил. Не послушал предупреждения встречного – попал в плен. Пакет не довез. Устно передать не смог.

Не за то же, что свою да перебежчика Зыкова жизни сохранил?

Нет.

За то, что он ТАКОЙ. Ценность себя ставящий для себя НАСТОЛЬКО ниже ценности дела революции.

Именно революции, а не “других товарищей, взявших на себя решение <…> вопросов”.

Хотя и есть, естественна тенденция завышать ценность вождей и командиров, если занижаешь свою. Не зря животноводческий совхоз, которым заведует после войны Трофимов, - “имени Буденного”. Не зря так мечтает перебежчик Зыков: “Я, - говорит, - это давно о Буденном мечтаю. Мне, понимаешь, ужасно охота его поглядеть. Какой он такой, Буденный? Ты его видел?” Легендарный непобедимый командарм для него - олицетворение дела революции, из-за которого он перебегает в Красную Армию из Белой. Не зря даже слово “буденновец” раз за разом во внутреннем монологе Трофимова применяется для взбадривания: “Вы подумайте: буденновец на ноги встать не может”. “Я думаю: "Ну! Ну, Петя Трофимов!.. Буденновец! Подними голову!"” И, наконец, этот восторг лицезрения легендарного: “Понимаете, я его сразу узнал. Хоть и не видел ни разу, а узнал. "Ох, - думаю, - братишка наш Буденный! Какой ты, с усам..."”.

И все-таки преданность командирам является не чинодральство, не любезная, наверно, Сарнову “декоративность”. Не зря они противопоставлены в рассказе:

“- Господа! Господа! Извиняюсь... Генерал едет!

Вскочили тут все. Побледнели. И мой - белобрысый этот - тоже вскочил и тоже побледнел, как покойник.

- Ой! - говорит. - Что же это? Батюшки!.. Смиррно! - орет. – Немедленно выставить караул! Немедленно все на улицу встречать атамана! Живо!

И все побежали к дверям”.

Трофимов к Заварухину поскакал на одной ноге, с сапогом и портянкой в руке, чтоб только скорее перед ним предстать, раз тот срочно вызвал. Общее ж дело. Что может быть важнее?

А для Сарнова это отсутствие “декоративности” признак бездушия новых людей. Как и их корявый язык. И невдомек ему, что у Пантелеева этот корявый язык применен для выражения чего-то, противоположного корявости. “Не то золото, что блестит”, - хотел сказать Пантелеев своим рассказом.

Потому и дал он своему герою наделать ошибок и не выполнить задание. На войне, как на войне. Можно что-то и прошлепать. Главное – какой ты. И для того же и это столкновение невероятностей: непонимания Трофимова, что он герой, и сверхчуткость командиров, представивших его к правительственной награде за… невыполнение задания.

* * *

Для Пантелеева суть важна (появление новых людей, коллективистов), а не “декоративность”. Для того ему нужен и корявый язык. А демонистами, суперэгоистам, ницшеанкам Ахматовой и Цветаевой – наоборот. Они безумно красивые стихи сочиняли для выражения ужасных (для обычных людей) идеалов. И “декоративность” энкавэдэшников, расстреливающих безвинных, “декоративность”, в которую те погружаются после работы, Ахматовой третируется, пожалуй, за то, что эти новые люди не дотягивают до демонистов, не способны “декоративность” внести в саму их работу. Мещане, мол, они, украшающие свое жилище слониками, а дочек бантами. То ли, мол, дело их философский учитель – Ницше.

Чтоб совершить преступленье красиво,

Нужно суметь полюбить красоту.

Или опошлишь избитым мотивом

Смелую мать наслажденья, мечту.

Часто, изранив себя безнадежно,

Мы оскверняем проступком своим

Все, что в могучем насилье мятежно,

Все, что зовется прекрасным и злым.

Но за позор свой жестоко накажет

Злого желанья преступная мать,

Жрец самозванцам на них не покажет,

Как нужно жертвы красиво терзать.

Но Сарнову это невдомек. Где ему увидеть ницшеанство в Ахматовой и Цветаевой. Они для него ценны красотой языка:

Животная эгоистическая радость по поводу того, что кто-то умер, а я вот пока еще жив, присуща человеку. Она свойственна не только отребью человечества… Она [Цветаева] утверждала право каждого живущего ходить по могилам, есть кладбищенскую землянику, вкуснее и слаще которой нет, и жить, не смущаясь тем, что под каждым могильным камнем лежит, как говорил Гейне, целая мировая история. Да она утверждала и это. Но как!

И он цитирует “Идешь на меня похожий” И не видит за красотой языка ницшеанства.

Вот, к чему приводит предвзятость.

9 апреля 2005 г.

Натания. Израиль.

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)