Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин.

Бродский. Пилигримы.

Художественный смысл.

Ницшеанство.

 

В бесконечности бредущий Бродский

Хорошо бы умереть вдруг и не терять ясности сознания до самой смерти. Я б тогда так бы и прожил до конца, делая то, что каждый день делаю: пишу статьи в защиту такого полезного теоретического допущения как подсознательный идеал автора произведения, “текстовые” следы которого указывают на содержание этого идеала той странностью, какую странность себя являет на время создания произведения.

Хорошо б после смерти увидеть маму и Наташу. Но это уже из запредельных желаний.

Мама – по инерции, а Наташа… Только адова жара, заставившая меня буквально никуда не отходить от струи воздуха в спину от напольного вентилятора, пущенного на полную мощность, оторвала меня от утренних прогулок, где две вещи напоминали мне о Наташе: одна – огромная фотография с видом города, где сидит в примечательном месте женщина, ну копия Наташа, другая – надпись масляной краской на тротуаре: NATASH и сердечко вместо последней буквы. На фотографию я поворачивал голову, а надпись аккуратно переступал. – Теперь не хожу.

Зато я вот наткнулся на такое название статьи: “Феномен формирования “литературных репутаций” или немного о восприятии поэзии Бродского в России в 1960-ые годы”.

Наташа, знавшая, любившая и певшая тысячи песен, пела и “Пилигримов”, но раз сказала, что не любит слова: слишком шикарные. А она до замужества была активным членом всесоюзного движения КСП (Клубы самодеятельной песни). Певали там и “Пилигримов”. Так на фоне ТЕХ песен Бродский выглядел-таки чужаком. Хоть общий тон ТЕХ песен тоже, как у “Пилигримов”, был минорный (движение было оппозиционно бравурности и натянутому оптимизму официально разрешённой эстрады).

Пилигримы

 

Мимо ристалищ, капищ,

мимо храмов и баров,

мимо шикарных кладбищ,

мимо больших базаров,

мира и горя мимо,

мимо Мекки и Рима,

синим солнцем палимы,

идут по земле пилигримы.

Увечны они, горбаты,

голодны, полуодеты,

глаза их полны заката,

сердца их полны рассвета.

За ними поют пустыни,

вспыхивают зарницы,

звезды горят над ними,

и хрипло кричат им птицы:

что мир останется прежним,

да, останется прежним,

ослепительно снежным,

и сомнительно нежным,

мир останется лживым,

мир останется вечным,

может быть, постижимым,

но все-таки бесконечным.

И, значит, не будет толка

от веры в себя да в Бога.

…И, значит, остались только

иллюзия и дорога.

И быть над землей закатам,

и быть над землей рассветам.

Удобрить ее солдатам.

Одобрить ее поэтам.

1958

Грусть авторских песен в 60-х годах была от предчувствия – для левого крыла движения, что спасти социализм от заболевания вещизмом всё-таки не удастся, - а для правого крыла, что вернуться в капитализм всё-таки тоже не удастся. Но. Всё-таки это были песни оптимистов, оптимистов аж ребячьей категории (“Вот-вот и взойдёт”, - как пел Высоцкий). Идеал и правых и левых был типа трагического героизма. И он был как бы земной. И от демократичности чурался шикарности.

Никакой этой политичности не было в сознании у певшей молодёжи. Впрочем, моя жена сказала мне, что движение разделено на левых (большинство, с Окуджавой как символом) и правых (меньшинство, с Галичем). Что Окуджава очень скоро перешёл к правым, то другой разговор. Оппозиционность осознавалась, но слабо. И Галича тоже пели левые, и Окуджаву – правые. – Так зато на разборчивость есть подсознательное.

И оно заставило Наташу “Пилигримов” шикарностью (даже в тексте есть это слово: "шикарных”, помимо "ристалищ”, “капищ”, “храмов”) негативно выделить. Хоть, если б она была совершенно аполитичная, она б отдала должное исключительности Бродского. Говоря моим сегодняшним языком, у Бродского ж тоже чуется (в той же исключительности), наличие подсознательного идеала, то есть художественность налицо.

Тут я подхожу к трудному моменту. Ницшеанство, подсознательный идеал автора, трудно постижим для большинства. Нынешних людей, по крайней мере. В античности, может, было наоборот.

Нет, осознаваемая, земная часть ницшеанства (можно даже сказать – недоницшеанства) – исключительность вседозволенности для сверхчеловеков хорошо понимаема. Один их трёх главных умственных движений ХХ века (либерализм, коммунизм и фашизм) недоницшеанство исповедовал, и всем хорошо знаком. Но не ницшеанство. Не его философская глубина. Радикальнейшим образом отвергающая просто всё на Этом свете. И тогда куда убегающая? – Вообще в принципиально недостижимое метафизическое иномирие. – Это какой-то сверхпессимизм. Радость от него только творцам (сумевшим дать ему образ) да восприемникам (сумевшим через этот образ почувствовать ЧТО-ТО, словами невыразимое).

Что в такое сверхотчаяние повергло Бродского, причём довольно рано, пусть обнаруживают другие. Моё же дело заметить, что негативизм ("но все-таки”), приданный слову "бесконечным”, как раз и есть от-обратного-образ иномирия. (Согласитесь ли, что к понятию “бесконечность” вообще-то относятся с пиететом.)

Тут надо объясниться.

Есть так называемая потенциальная бесконечность, как бы обычная, выражаемая словосочетанием: “всегда можно сделать ещё одни шаг”. И, согласитесь, можно представить, каково этому шагающему уже долго-предолго. Ну до крайности плохо, да? Оттого он готов хоть к чёрту на рога. Большинство и не попадает в такое положение, отступившись гораздо раньше. (Потому и представить такое состояние большинству трудно.)

А есть в математике (она, так случилось, даёт хорошие образы для понимания всей этой сверхсложности) так называемая актуальная бесконечность. Как будто вы сразу, без труда, оказываетесь в ней. Кантор доказал, там можно вести себя по-хозяйски: бесконечности, оказалось, можно складывать, умножать… Иномирие! Позитив, но какой-то чёрный. – Вот туда и удирает настоящий ницшеанец из этого скучного, скучного, скучного мира.

Где "не будет толка / от веры в себя да в Бога”.

Учился Бродский плохо. Узнать про потенциальную и актуальную бесконечность ему было негде. Но математика ж отражает мир. И в мире есть, пусть и мысленные, запредельности. Вот его гениальный мозг их и постиг как-то. И, факт, привлёк, чтоб дать образ метафизическому иномирию, подсознательному идеалу своему. Образ – от обратного. Пилигримы – долго-долго идущие, которым надоело, несмотря на всю их веру. Обратное им и их цели – иномирие.

Умение дать образ подсознательному должно вкусом цениться как положительное. А Наташе не нравились слова Бродского. У неё не было достаточно вкуса? – Да нет. Она сознанием отрицательно отнеслась к тому, что её подсознание восприемника выдало “содержательно” как метафизическое иномирие. Она была очень жизнелюбивый человек. Сознание б не смогло выдать своего “фэ”, если б вкус не раскрыл сознанию глаза.

12 августа 2021 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

https://zen.yandex.ru/media/id/5ee607d87036ec19360e810c/v-beskonechnosti-breduscii-brodskii-6114f5b5c0e871405e598a43

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)