Художественный смысл – место на Синусоиде идеалов

С. Воложин.

Акимов. Картины.

Попков. У Белого моря. На Севере.

Красновский, Заболоцкий. Городок.

Прикладной и неприкладной смыслы.

Акимов не традиционализм воспевает (который теперь может пониматься как контр-прогрессизм, контр-западнизм), а просто обыденность.

 

На волнах истории.

Разрешите, читатель (я часто так делаю), начать с себя.

Мне грустно. Я слишком отличаюсь от других людей.

Например, вся область искусства мне представляется пронизанной силовыми линиями причинно-следственных связей. Я места себе не нахожу, если не могу “поместить” очередного художника (или одну его картину) на какую-то точку пересечения этих неведомых вам, читатель, силовых линий. – Вам-то до лампочки, что довело имярека до того, что он стал ТАК рисовать. А меня это волнует. И если я проявлю горячность, вам будет странно. Я же, со своей стороны, буду себя чувствовать обманщиком, если буду притворяться простецом (насчёт силовых линий), как вы. – И что делать? Я ж хочу вас заинтересовать тем, что вам, вообще-то, не интересно…

Или рискнуть?

Я поймал себя на противоречии…

Вот Александр Бенуа применил слово "всегда”, относящееся к разряду абсолютов, - применил к… художнику Поленову, абсолюты не исповедовавшего (помните Поленова? – “Московский дворик”; посмотрите немедленно сами, если не вспоминаете):

"Поленов ничего не утверждает [как до него передвижники и народники, разгромленные], а просто являет собой другой тип творческого существования – артистически-непринужденного, не предполагающего никаких усилий и “прорывов”, имеющего дело с красотой, которую не нужно отвоевывать, ибо она предполагается существующей здесь и теперь, существующей всегда. Художественная деятельность освобождается от императива долженствования” (История русской живописи в XIX веке. С. 215 - 216).

То есть Поленов выражает мещанский идеал.

(Это, может, для вас не очевидно, но я далеко отвлекусь, если стану доказывать…)

А к абсолютам имеют пристрастие экстремисты.

(И тут я надеюсь на взаимопонимание. Потому что не бывают же мещане экстремистами. Идеал мещан – польза, семья, обыденное…)

Ну?

И как можно абсолютистское "всегда” применить к Поленову?

Вообще-то, можно. – Бенуа – человек увлекающийся (поверьте, я много его читал). Он распаляется от хорошего соответствия цели и средства. Поленов этого соответствия достиг – почему Бенуа не возбудиться?

Идеал – он же всегда насколько-то трудно достижим. У мещан тоже есть свои проблемы с достижением пусть даже и спокойствия (мало ли неурядиц кругом свищет мимо – того и гляди, какая-то зашибёт). И, пока не зашибло, можно расслабиться.

Акимов. Осенний пейзаж с коровами. Холст, масло. 2008.

Правда, здесь благодать нарисована, как и у Поленова? А не русскость с её вечной какой-то бедностью (тут – лужи, бездорожье), которая за беду у русских не числится и тем отличает русских от много кого… И ведь не позапрошлый и даже не прошлый век тут у Акимова. Но в то же время как-то и не мыслится оппозиция Западу.

А ведь даже время года совпадает…

Акимов не традиционализм воспевает (который теперь может пониматься как контр-прогрессизм, контр-западнизм), а просто обыденность.

Акимов. Деревенская сюита. Берёзы у дороги. МДФ, масло. 2009.

Тут тоже, казалось бы: берёза с Россией вяжется… и грунтовая дорога… Но и в Германии такое может быть.

И грунтовая дорога, и берёзы.

Так Акимов взял деревья корявые, дорогу кривую – зачем? – Не затем, опять же, чтоб самоутверждаться в недостижительности как особенности народной, а ради красоты простого. – Смотрите, какого оттенка у него дорога? – Розоватого! Акимов радость элементарного нарисовал.

Акимов. Улочка в Тарусе. 2012. Оргалит, масло.

И тут не в неказистость он влюблён, а вопреки ей. Влюблён в халатность, можно сказать.

Мне вспоминается прощание с друзьями семьи незадолго до их отъезда в США. Он и она спустились вместе со мной и женой, прошли двор, подъезд, вышли на улицу (Дерибасовскую в Одессе, самый центр, и во времена не затрушенные, а когда город в центре стал кричать от красоты и ухоженности), и всё не могли мы наговориться. И он сказал с сожалением: “Там я не смогу вот так выскочить на улицу”. А был он в затрапезном тренинге и в поношенных тапках на босу ногу. Я потом посетил их в Нью-Йорке. От домашности был привезённый из Одессы знакомый мне котик с парализованными задними ногами и научившийся ходить на передних.

А снится нам трава, трава у дома…

Но Акимов не традиционализм воспевает.

По противоположности (из-за изысканности) мне вспоминается “Вальс ля-бемоль мажор” Брамса (слушать тут).

Мне почему-то представилось когда-то, когда я впервые слушал эту вещь, что звуками даётся образ прекрасной души картиною тенистого сада в яркий полдень. В басах – тень от густых-прегустых деревьев, а в высоких тонах – пробивающиеся, скачущие, ослепительные узкие лучи сквозь непрерывно трепещущую от ветра листву. И всё – безумно красиво.

Теперь я знаю, почему такая истошная, можно сказать, красота: от ужасности мира, из которого в свой внутренний мир, прекрасный, мол, бежит романтик. (Реалисты потом такую стратегию высмеяли, а радикалы из реалистов выбрали революцию, чтоб мир исправить.)

Ассоциация “Улочки в Тарусе” с вальсом Брамса получилась из-за этой обрезанной – и потому кажущейся огромной – массой дерева, что справа.

Теперь, когда я опять послушал вальс, я удивляюсь, что мне помнился (хоть слушал я тоже фортепиано) целый симфонический оркестр, и это мне представлялось темнотой тени густого сада.

По другой противоположности мне вспомнилось, как пели, - в том числе и упомянутые знакомые, - бардовскую песню про Тарусу. Мне тогда такие песни были в новинку (я жил в провинции, а Одесса казалась столицей). Бардовские песни были противоположностью лживому бодрячеству советской эстрады (слушать тут).

Городок.

Музыка Владимира Красновского

На стихи Николая Заболоцкого (1958)

 

Целый день стирает прачка.

Муж пошел за водкой.

На крыльце сидит собачка

С маленькой бородкой.

Целый день она таращит

Умные глазенки,

Если дома кто заплачет -

Заскулит в сторонке.

А кому сегодня плакать

В городе Тарусе?

Есть кому в Тарусе плакать -

Девочке Марусе.

Опротивели Марусе

Петухи да гуси.

Сколько ходит их в Тарусе,

Господи Исусе!

- Вот бы мне такие перья

Да такие крылья!

Улетела б прямо в дверь я,

Бросилась в ковыль я!

Чтоб глаза мои на свете

Больше не глядели,

Петухи да гуси эти

Больше не галдели!

Ой, как худо жить Марусе

В городе Тарусе!

Петухи одни да гуси,

Господи Исусе!

1967

Исполнительница, которую я вам, читатель, посоветовал слушать, не совсем хорошо поёт. Друзья моей жены на своих посиделках любителей авторской песни пели лучше – с лёгкой самоиронией.

Помню, какое смутное и глубокое переживание меня охватило, когда я услышал, как они поют эту песню.

Я теперь понимаю, что я тогда недопонял.

Эта ж публика, движение КСП (клубы самодеятельной песни), хотела тогда, в хрущёвскую оттепель, так называемую, и чуть после, ни много, ни мало – вылечить и спасти заболевший социализм. А всё-всё вокруг – им препятствовало. И в первую очередь – они сами, неизбывное мещанство в каждом человеке. (Упомянутая пара и в США-то потом уехала во исполнение мещанского идеала.) А тогда они, смутно понимая это в глубине души, потому и пели с самоиронией.

Их единомышленники в живописи 60-х годов (представители так называемого “сурового стиля”) не такие картины тогда писали, как теперь Акимов, принявший реставрацию капитализма (и даже не помышляющий о таких материях, как капитализм; мещанин политики чурается).

Виктор Попков. У Белого моря. На Севере. 1965. Холст, масло.

А тут – она есть: три истребителя с инверсионными следами. Стране надо было противостоять угрозе ядерного нападения США. Весь Север был утыкан аэродромами.

Но сельскому хозяйству, деревне, всей стране не из-за недостатка средств было плохо. Надо было социализм настоящий делать, самодеятельный, как то песенное движение КСП было устроено… А не получалось. Потому что надо было с себя начинать. И было трудно. И потому каэспэшники с самоиронией пели эту почти трагическую песню ("Чтоб глаза мои на свете / Больше не глядели”).

А враги вообще социализма – пели именно трагически: строй, казавшийся неколебимым в 1967-м, 20 лет назад от времени их пения, надо было в 1987-м сломать – свободы ради (слушать тут). Мне хочется думать, что антимещанский пафос Заболоцкого Борис Гребенщиков и Андрей Макаревич превратили в антисоветский, по сути, мол, антиличностный (тогда как он был таким по страшной ошибке, а не по идее).

Их, врагов, боевитость обрела теперь новое дыхание с поворотом общественного мнения от огульного осуждения советского.

А что Акимов?

Он поёт, как бездумная стрекоза.

Акимов. Река Ока. 2012. Оргалит, масло.

От счастья простая земля фиолетовым нарисована. Так вкусно, что аж заражает своим переживанием. Кого? Меня! Ставшего нудным врагом всего мещанского. В себе, в первую очередь. – Молодец, Акимов.

Читатель! Вы ощутили гигантские волны со времён романтиков, передвижников и народников к сегодняшнему дню?

Я теперь тоже колеблюсь: не “поместить” ли мне Поленова и Акимова в прикладное искусство?

А что? Если прикладное – усиливает знаемые чувства (например, любви – к родине или к существу противоположного пола), то у него, прикладного, мало ж вероятия привлечь подсознание автора… (Это я отказываю в именовании искусством тому, что не от подсознания.) Фиолетовость или розовость земли, домов Тарусы у Акимова откуда произошли?.. Неожиданно ж всё-таки… Вдруг – из подсознания непосредственно? – Тогда грех такое считать приложенным к потребности выразить чувство любви к обыденности… И тогда пусть себе остаётся в неприкладном искусстве.

Или всё-таки нет. Поскольку из подсознания – постольку искусство, но раз выражает знаемое, то – прикладное искусство.

Вот такие, странные, переживания…

24 марта 2016 г.

Натания. Израиль.

Впервые опубликовано по адресу

http://www.pereplet.ru/volozhin/356.html#356

На главную
страницу сайта
Откликнуться
(art-otkrytie@narod.ru)